ДОКТРИНА РАЗУМНОГО ЗАКОНОДАТЕЛЯ: ЮРИДИЧЕСКОЕ РАССУЖДЕНИЕ И ДОГМАТИЧЕСКАЯ ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ДОКТРИНА РАЗУМНОГО ЗАКОНОДАТЕЛЯ: ЮРИДИЧЕСКОЕ РАССУЖДЕНИЕ И ДОГМАТИЧЕСКАЯ ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
Аннотация
Статья предлагает очерк (малоизученной в отечественной литературе) доктрины разумного законодателя, постулирующей существование фиктивного правотворческого субъекта со сверхчеловеческими свойствами агента рационального поведения, которые проецируются на правопорядок и задают стандарты юридического рассуждения. Работа суммирует содержание и статус доктрины, связанные с ней интерпретативные аргументы, а также функции и ограничения. При этом доктрина разумного законодателя оценивается в качестве продукта и инструмента континентальной юридической догматики, что, в свою очередь, показывает ее роль в социальном конструировании и оптимизации права и проблемность применения к ней модели классической науки.
1. Введение
Выстраивание правоведения в духе постклассической рациональности обусловливает восприятие правовой реальности как социального конструкта, а правовой теории — как одного из языков конструирования права
, опосредующего базовые параметры правопорядка и элементарные юридические операции.В этом контексте догматическая юриспруденция более не может мыслится как сугубо внешний, ценностно-нейтральный «метаязык», описывающий независимый от него «язык законодателя». Она выступает соучастницей практик воспроизводства «юридического поля», обеспечивая наиболее рациональную репрезентацию права и аксиоматику правового мышления
. Отсюда полноценная юридическая наука вбирает догматику в свой предмет, анализируя в том числе то, какие средства использует последняя в оптимизирующем изложении права и каковы ее импликации для правовой теории и институциональной практики.В русле сказанного статья предлагает очерк одного из ключевых элементов аппарата континентальной догматики — доктрины разумного законодателя, охватывающий ее содержание, стандарты и импликации.
2. Содержание доктрины
В правовом дискурсе помимо образов реального законодателя, взятого на момент принятия или применения закона, фигурирует также его идеальный образ, получивший название «разумного законодателя»
. Последний выступает фиктивным правотворческим субъектом со сверхчеловеческими атрибутами агента рационального поведения, которые распространяются на правопорядок и задают стандарты юридического рассуждения. С этих позиций право полагается разумно организованной системой , а значение официальных актов реконструируется в свете того, что должен иметь в виду законодатель, а не того, что он фактически имел в виду . В этом качестве доктрина разумного законодателя образует фундамент юридической практики, одновременно являясь ключевым конструктом континентальной догматики , итогом ее развития (в том числе переноса идей рационалистического юснатурализма на кодифицированное позитивное право) .Доктрина разумного законодателя зачастую имплицитна, выступая частью профессиональной культуры юристов, выявляя и обобщая базовые основания правовых суждений. Не имея универсального выражения, она может включать различные (содержательные и формальные, инструментальные и коммуникативные) аспекты
. Так, согласно одной из ее версий, разумный законодатель:1) точен в языке самовыражения;
2) более свободно и широко излагает свою волю в travaux preparatoires;
3) строг в организации текста закона;
4) уважает конституцию;
5) использует соразмерные целям средства;
6) не делает ничего лишнего;
7) беспристрастен и справедлив;
8) обладает предвидением;
9) обладает логическим и сверхлогическим пониманием отношений между законами;
10) разумен в познании;
11) разумен в ценностях;
12) един, всемогущ и вечен
.
3. Ratio юридического рассуждения
В рамках «юридического поля» изложенные атрибуты действуют в качестве нормативной фикции , позволяющей обосновать приписывание правовым текстам легитимных значений, представляя рассуждение (не только в трудных, но и в ясных случаях) как пример рационального дискурса.
Укорененность конструктов разумного законодателя в культуре юристов обнаруживается при экспликации оснований ключевых интерпретативных аргументов из юридической практики.
Так, семантический аргумент приписывает значение официальным текстам, полагая, что законодатель верно выразил волю, в силу чего значение толкуемого предложения (в отсутствие иной дефиниции) адекватно нормам языка
. К разумности законодателя восходит и презумпция, по которой одинаковые термины употребляются для обозначения одинаковых, а разные — для обозначения разных вещей, а также требование связывать с каждым словом законодателя свой смысл , , .Аргумент a cohaerentia также опирается на постулат непротиворечивости законодателя, исключая вывод о конфликте норм, адресованных одному случаю
, . Отсюда приписываемое значение должно быть совместимо с другими законами, особенно с конституцией, требуя достижения согласованности системы, в том числе через правила lex superior, lex posterior и lex specialis , . Последние тоже отражают доктрину рациональности, обосновывая приоритеты презумпциями большей разумности вышестоящего законодателя, знания законодателем всего права и его намерения отменить старую норму, или же презумпцией особой регламентации конкретного случая .Телеологический аргумент оправдывает приписывание значения правовым текстам, апеллируя к цели предписания, также восходя к постулату о стремлении законодателя к цели
, лучшим средством достижения которой и является рассматриваемая норма . Отсюда текст подлежит интерпретации в свете намеченных целей , а норма полагается адекватной последним , .Исторический аргумент оправдывает приписывание тексту значения, отражающего исторически различную регламентацию оцениваемого случая. В его основе — также постулат вечного и консервативного законодателя, который, будучи способным издавать новые акты, не желает отходить от «духа» традиционных установлений
. Отсюда при сомнениях в интерпретации решение обосновывается ссылкой на сложившиеся в регулировании смыслы .Сказанное верно и для иных юридических аргументов : психологического, прагматического, аргумента к неизбыточности, справедливости, аналогии, a contrario, sedes materiae и a rubrica, a fortiori, а также аргумента ad absurdum с отрицанием любой интерпретации текста, подрывающей атрибуты разумного законодателя
, .4. Границы и импликации
Руководя рассуждением, рассматриваемая доктрина не дает механических решений. Она не является закрытой, не содержит универсальных метакритериев, устраняющих конфликты несовместимых правил, ее стандарты могут оказаться неясными и недостаточными для единственно верного ответа
.В литературе называется два случая, когда судьи должны пожертвовать идеалом разумного законодателя: это ситуации, когда толкование текста не допускает сомнений, обязывая судью применить даже «абсурдный» закон
, и когда мнение (прежде всего юридического) сообщества столь чувствительно к делу, что судья вынужден его учесть даже вопреки воле «разумного» законодателя , . Это показывает подвижность границ применения рассматриваемой доктрины к юридическому рассуждению (включая в нее стремление законодателя адаптировать право к социальному контексту , ), а также ее неэксклюзивность в юридическом / догматическом дискурсе, конкуренцию с иными образцами рациональности.Несмотря на это, у доктрины разумного законодателя важный функционал. В литературе подчеркивается ее роль как источника обоснованности официальных суждений , и идеологической маскировки судейского выбора , , . Меж тем, эта доктрина крайне значима для догматики как части «юридического поля». Она позволяет ученым-юристам вменить реальному законодателю модель рациональности, легитимируя отсутствующие в официальных текстах доктринальные конструкты в качестве нейтральных описаний права. Она также позволяет реконструировать правопорядок как автономную целостность, обосновывая ответ по юридическому делу сугубо на базе признанного набора средств и нормоположений. Наконец, она обеспечивает преобразование правопорядка, излагая его «в наилучшем свете» через более последовательное воплощение его начал и аппарат нейтрализации его дефектов , .
5. Заключение
Анализ доктрины разумного законодателя, помимо рефлексии оснований юридической деятельности, высвечивает важные аспекты методологии, политики и практики догматической юриспруденции.
1. Содержание и функции этой доктрины показывают особенности юридико-догматического рассуждения, идущие вразрез с образцами нейтральной объективной науки, демонстрируют роль догматики в оптимизирующей реконструкции правопорядка.
2. Здесь обнаруживается узость эссенциалистских учений о праве, ограниченных анализом «языка законодателя» и его проекций на правоприменительную практику, необходимость учета избранного аппарата конструирования права (включая дискурс догматики) при описании параметров правопорядка.
3. Сказанное ставит вопросы о современных основаниях легитимности как самой доктрины разумного законодателя, так и догматической юриспруденции в целом. Учет вовлеченности догматики в praxis права как института предполагает переопределение ее статуса и «политической программы», а также рефлексию ее установок в отношении дефектов правовых систем: от их дистанцированного описания до активной нейтрализации на базе избранных моделей «правового разума».