1. Введение

Выстраивание правоведения в духе постклассической рациональности обусловливает восприятие правовой реальности как социального конструкта, а правовой теории

— [4, C. 326–238]

В этом контексте догматическая юриспруденция более не может мыслится как сугубо внешний, ценностно-нейтральный «метаязык», описывающий независимый от него «язык законодателя». Она выступает соучастницей практик воспроизводства «юридического поля», обеспечивая наиболее рациональную репрезентацию права и аксиоматику правового мышления

[2, С. 278]

В русле сказанного статья предлагает очерк одного из ключевых элементов аппарата континентальной догматики — доктрины разумного законодателя, охватывающий ее содержание, стандарты и импликации.

2. Содержание доктрины

В правовом дискурсе помимо образов реального законодателя, взятого на момент принятия или применения закона, фигурирует также его идеальный образ, получивший название «разумного законодателя»

[7, С. 80]фиктивным правотворческим субъектом со сверхчеловеческими атрибутами агента рационального поведения, которые распространяются на правопорядок и задают стандарты юридического рассуждения. С этих позиций право полагается [9, С. 108][5, С. 1898]доктрина разумного законодателя образует фундамент юридической практики, одновременно являясь ключевым конструктом континентальной догматики [8, С. 251], итогом ее развития (в том числе переноса идей рационалистического юснатурализма на кодифицированное позитивное право) [3, C. 302]

Доктрина разумного законодателя зачастую имплицитна, выступая частью профессиональной культуры юристов, выявляя и обобщая базовые основания правовых суждений. Не имея универсального выражения, она может включать различные (содержательные и [5, С. 1899]

1) точен в языке самовыражения;

2) более свободно и широко излагает свою волю в

3) строг в организации текста закона;

4) уважает конституцию;

5) использует соразмерные целям средства;

6) не делает ничего лишнего;

7) беспристрастен и справедлив;

8) обладает предвидением;

9) обладает логическим и сверхлогическим пониманием отношений между законами;

10) разумен в познании;

11) разумен в ценностях;

12) един, всемогущ и вечен

[5, С. 1899–1900]

3. Ratio юридического рассуждения

В рамках «юридического поля» изложенные атрибуты действуют в качестве нормативной фикции

[7, С. 83], позволяющей

Укорененность конструктов разумного законодателя в культуре юристов обнаруживается при экспликации оснований ключевых интерпретативных аргументов из юридической практики.

Так,

[3, С. 307] — [10, С. 180][6, С. 120][5, С. 1900]

Аргумент

[3, С. 305][1, С. 310][6, С. 122][9, С. 163]особой регламентации [5, С. 1901]

[3, С. 307][1, С. 310][6, С. 122][9, С. 171][5, С. 1900]

— [3, С. 307][5, С. 1902]

Сказанное верно и для иных юридических аргументов

[5, С. 1901–1903]: психологического, прагматического, аргумента к неизбыточности, справедливости, аналогии, a contrario, sedes materiae и a rubrica, a fortiori, а также аргумента ad absurdum[1, С. 310][6, С. 123]

4. Границы и импликации

Руководя рассуждением, рассматриваемая доктрина не дает механических решений. Она не является закрытой, не содержит универсальных метакритериев, устраняющих конфликты несовместимых правил, ее стандарты могут оказаться неясными и недостаточными для единственно верного ответа

[8, C. 251]

В литературе называется два случая, когда судьи должны пожертвовать идеалом разумного законодателя: это ситуации, когда толкование текста не допускает сомнений, обязывая судью применить даже «абсурдный» закон

[1, С. 313][9, С. 175][6, С. 125][3, С. 207][5, С. 1903]ее

Несмотря на это, у доктрины разумного законодателя важный функционал. В литературе подчеркивается ее роль как источника обоснованности официальных суждений [7, С. 80], [6, С. 114] и идеологической маскировки судейского выбора [10, С. 178], [9, С. 178], [5, С. 1904]. Меж тем, эта доктрина крайне значима для догматики как части «юридического поля». Она позволяет ученым-юристам вменить реальному законодателю модель рациональности, легитимируя отсутствующие в официальных текстах доктринальные конструкты в качестве нейтральных описаний права. Она также позволяет реконструировать правопорядок как автономную целостность, обосновывая ответ по юридическому делу сугубо на базе признанного набора средств и нормоположений. Наконец, она обеспечивает преобразование правопорядка, излагая его «в наилучшем свете» через более последовательное воплощение его начал и аппарат нейтрализации его дефектов [8, С. 251], [2, С. 293].

5. Заключение

Анализ доктрины разумного законодателя

,

1. Содержание и функции этой доктрины показывают особенности юридико-догматического рассуждения, идущие вразрез с образцами нейтральной объективной науки, демонстрируют роль догматики в оптимизирующей реконструкции правопорядка.

2. Здесь обнаруживается узость эссенциалистских учений о праве, ограниченных анализом «языка законодателя» и его проекций на правоприменительную практику, необходимость учета избранного аппарата конструирования права (включая дискурс догматики) при описании параметров правопорядка.

3. Сказанное ставит вопросы о современных основаниях легитимности как самой доктрины разумного законодателя, так и догматической юриспруденции в целом. Учет вовлеченности догматики в praxis права как института предполагает переопределение ее статуса и «политической программы», а также рефлексию ее установок в отношении дефектов правовых систем: от их дистанцированного описания до активной нейтрализации на базе избранных моделей «правового разума».

The additional file for this article can be found as follows: