<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
    <!DOCTYPE article PUBLIC "-//NLM/DTD JATS (Z39.96) Journal Publishing DTD v1.2 20120330//EN" "http://jats.nlm.nih.gov/publishing/1.2/JATS-journalpublishing1.dtd">
    <!--<?xml-stylesheet type="text/xsl" href="article.xsl">-->
<article xmlns:xlink="http://www.w3.org/1999/xlink" xmlns:xsi="http://www.w3.org/2001/XMLSchema-instance" article-type="research-article" dtd-version="1.2" xml:lang="en">
	<front>
		<journal-meta>
			<journal-id journal-id-type="issn">2303-9868</journal-id>
			<journal-id journal-id-type="eissn">2227-6017</journal-id>
			<journal-title-group>
				<journal-title>Международный научно-исследовательский журнал</journal-title>
			</journal-title-group>
			<issn pub-type="epub">2303-9868</issn>
			<publisher>
				<publisher-name>ООО Цифра</publisher-name>
			</publisher>
		</journal-meta>
		<article-meta>
			<article-id pub-id-type="doi">10.60797/IRJ.2026.173.37</article-id>
			<article-categories>
				<subj-group>
					<subject>Brief communication</subject>
				</subj-group>
			</article-categories>
			<title-group>
				<article-title>СЕМИОТИЧЕСКИЙ ПЕРЕВОД И СЦЕНИЧЕСКАЯ АДАПТАЦИЯ ЯКУТСКОГО ВОИНСКОГО ТАНЦА (НА МАТЕРИАЛЕ АВТОРСКОЙ СЦЕНИЧЕСКОЙ КОМПОЗИЦИИ «ТЫҤ ХАТЫЫТА»)</article-title>
			</title-group>
			<contrib-group>
				<contrib contrib-type="author" corresp="yes">
					<contrib-id contrib-id-type="orcid">https://orcid.org/0009-0005-8291-2226</contrib-id>
					<name>
						<surname>Семенов</surname>
						<given-names>Георгий Алексеевич</given-names>
					</name>
					<email>semenov121298@gmail.com</email>
					<xref ref-type="aff" rid="aff-1">1</xref>
				</contrib>
			</contrib-group>
			<aff id="aff-1">
				<label>1</label>
				<institution>Северо-Восточный федеральный университет имени М.К. Аммосова</institution>
			</aff>
			<pub-date publication-format="electronic" date-type="pub" iso-8601-date="2026-11-17">
				<day>17</day>
				<month>11</month>
				<year>2026</year>
			</pub-date>
			<pub-date pub-type="collection">
				<year>2026</year>
			</pub-date>
			<volume>8</volume>
			<issue>173</issue>
			<fpage>1</fpage>
			<lpage>8</lpage>
			<history>
				<date date-type="received" iso-8601-date="2026-10-06">
					<day>06</day>
					<month>10</month>
					<year>2026</year>
				</date>
				<date date-type="accepted" iso-8601-date="2026-11-12">
					<day>12</day>
					<month>11</month>
					<year>2026</year>
				</date>
			</history>
			<permissions>
				<copyright-statement>Copyright: &amp;#x00A9; 2022 The Author(s)</copyright-statement>
				<copyright-year>2022</copyright-year>
				<license license-type="open-access" xlink:href="http://creativecommons.org/licenses/by/4.0/">
					<license-p>
						This is an open-access article distributed under the terms of the Creative Commons Attribution 4.0 International License (CC-BY 4.0), which permits unrestricted use, distribution, and reproduction in any medium, provided the original author and source are credited. See 
						<uri xlink:href="http://creativecommons.org/licenses/by/4.0/">http://creativecommons.org/licenses/by/4.0/</uri>
					</license-p>
					.
				</license>
			</permissions>
			<self-uri xlink:href="https://research-journal.org/archive/11-173-2026-november/10.60797/IRJ.2026.173.37"/>
			<abstract>
				<p>В нашей работе мы исследуем, как якутский воинский танец переходит из ритуальной среды в театральную. Материалом выступает наша авторская постановка «Тыҥ хатыыта», где используются элементы традиционной воинской пластики. Мы рассматриваем этот процесс как семиотический перевод. На сцену переносятся не просто движения или атрибуты, а функциональные связи внутри знаковой системы. Для анализа мы привлекаем олонхо, этнографию, археологию (как косвенный фон) и собственный сценический опыт. Смысловое ядро танца раскрывается через два концепта: илбис (внешняя ярость) и сүр (внутренняя сила). На сцене магия не исчезает — она меняет форму. Вербальный алгыс уступает место звуковой партитуре, а транс моделируется через синхронизацию и физическую нагрузку. Сакральный смысл при этом не остается прежним, он переходит в плоскость художественного переживания. Для анализа мы применяем четыре функции (интегративную, коммуникативную, репрезентативную, психорегулятивную). Это рабочий инструмент, а не жесткая классификация. Кроме того, мы предлагаем типологию семиотического перевода из четырех типов. Главный итог: в нашем кейсе функциональные связи сохраняются, а форма их выражения обновляется. Новизна исследования заключается в применении этой модели к якутской традиции. Поскольку автор одновременно является исследователем и постановщиком, в статье специально оговорены меры для сохранения критической дистанции.</p>
			</abstract>
			<kwd-group>
				<kwd>якутский воинский танец</kwd>
				<kwd> семиотический перевод</kwd>
				<kwd> сценическая адаптация</kwd>
				<kwd> илбис</kwd>
				<kwd> сүр</kwd>
				<kwd> боотур</kwd>
				<kwd> олонхо</kwd>
				<kwd> этнохореология</kwd>
				<kwd> авторская сценическая композиция</kwd>
				<kwd> ритуал</kwd>
				<kwd> функциональная модель</kwd>
			</kwd-group>
		</article-meta>
	</front>
	<body>
		<sec>
			<title>HTML-content</title>
			<p>1. Введение</p>
			<p>В теме якутского воинского танца есть неочевидное противоречие. Традиция изучена хорошо: она зафиксирована в олонхо, трудах этнографов и археологических материалах, она живет на сцене в постановках ансамблей. Но сам механизм перехода танца из ритуала в театр почти не осмыслен. Мы видим результат, но не всегда понимаем, что происходит в процессе. Главный вопрос: магическое ядро ритуала при таком переносе исчезает или просто меняет облик?</p>
			<p>Цель работы — описать механизмы семиотического перевода якутского воинского танца на язык современной хореографии. Задачи: </p>
			<p>1) реконструировать функциональную матрицу воинского танца; </p>
			<p>2) показать, как концепты илбис и сүр формировали воинскую пластику; </p>
			<p>3) проверить теоретическую модель на материале авторской сценической композиции «Тыҥ хатыыта».</p>
			<p>Теоретическая значимость работы состоит в том, что предложенный подход может быть применён к другим этнохореографическим традициям. Практическая значимость — в возможности использовать результаты в работе фольклорных коллективов, постановщиков танцев и преподавателей этнохореологии.</p>
			<p>Работа имеет методологическую особенность, которую стоит обозначить сразу. Автор одновременно выступает исследователем и постановщиком анализируемого произведения, и это создаёт риск смещения анализа в сторону самоописания и оправдания собственных решений. Чтобы сохранить критическую дистанцию, применялись несколько мер: ключевые решения обосновывались до начала анализа, что позволило отделить намерения от интерпретаций; теоретические понятия вводились до знакомства с материалом постановки и не подгонялись под него; там, где вывод опирается на самонаблюдение, это оговорено в тексте. Полностью устранить двойственность невозможно, но при оценке выводов её следует учитывать.</p>
			<p>2. Методы и принципы исследования</p>
			<p>В работе применялись следующие методы:</p>
			<p>1) структурно-функциональный анализ;</p>
			<p>2) семиотический анализ;</p>
			<p>3) анализ эпических, этнографических и археологических источников;</p>
			<p>4) включённое наблюдение;</p>
			<p>5) сравнительно-типологический анализ;</p>
			<p>6) рефлексия позиции исследователя-постановщика.</p>
			<p>Работа опирается на структурно-функциональный подход. Он даёт возможность выделить устойчивые социокультурные функции воинского танца и проследить, как они меняются. Конкретно это означало следующее: мы рассматривали каждый элемент танца (движение, жест, атрибут, звук) не изолированно, а через ту функцию, которую он выполнял в ритуале, и затем проверяли, сохраняется ли эта функция при переносе на сцену. Семиотический анализ, в свою очередь, позволяет увидеть в танце знаковую систему — движение, жест, атрибут и звук несут здесь культурные значения [18, С. 285–298]. Мы применяли его по схеме «означающее  означаемое  функция»: для каждого элемента фиксировалось, что он обозначает и какую задачу решает.</p>
			<p>Сравнительно-типологический анализ применялся при построении типологии семиотического перевода: четыре типа были выделены как логическая схема «означающее  означаемое», а затем проверены на материале композиции  каждый тип получил конкретный пример (крик ворона, синхронное топанье, оружие, алгыс).</p>
			<p>Рефлексия позиции исследователя-постановщика: постановочные решения обосновывались до начала анализа, что позволило отделить намерения от интерпретаций.</p>
			<p>Учитываем мы и различение коммуникативной и культурной памяти, предложенное Я. Ассманом [2]. Применительно к воинскому танцу речь идёт о переходе от первой ко второй: то, что раньше передавалось изустно и телесно в живом общении поколений, становится объектом целенаправленного сохранения и реконструкции. В данной статье это различение работает как общая рамка.</p>
			<p>При изучении современного бытования танца мы опирались на труды З. Тарасовой, которые показывают, как воинские практики живут в Якутии сегодня [23, С. 1–26]. Также для нас было важно исследование Б. Фарнелл, где коммуникация через танец понимается как воплощенное действие [22].</p>
			<p>В основе нашего анализа лежат эпические, этнографические и археологические источники:</p>
			<p> </p>
			<p>Включенное наблюдение мы вели по двум направлениям. На репетициях мы отслеживали, как меняется пластика исполнителей, как они осваивают оружие и как ведет себя их психофизика. На показах мы фиксировали реакцию зрительного зала  особенно в моменты кульминации, когда поднимали батас или звучали важные акценты. Наблюдения записывались сразу после репетиций и показов, что позволяло избежать ретроспективных искажений. Мы отдаём себе отчёт, что включённое наблюдение не даёт количественных данных и не заменяет опросов; в данном случае оно использовалось как вспомогательный метод, а не как основной.</p>
			<p>Археология привлекается как косвенный контекст, а не как прямой источник по якутскому танцу. Прямой этнокультурной преемственности между древними культурами региона и якутской традицией никто не доказал, поэтому археологический материал используется только для общей характеристики статуса воинского сословия.</p>
			<p>Воинский танец якутов невозможно понять в отрыве от военного дела, системы воспитания и обрядовых практик  всё это составляло единый комплекс мужской социализации [17, С. 58–62]. В центре этого комплекса стоял боотур.</p>
			<p>В эпосе «Ньургун Боотур Стремительный» описания богатырского тела строятся через два ряда метафор  древесный и оружейный. С одной стороны, «мышцы, словно корни лиственниц вековых», «голени, как два толстых длинных бревна». С другой  «верхняя часть схожа с мечом», «строен станом, словно копьё» [15, С. 115–116]. Это не только поэтический приём. Такая «сакральная анатомия» работала как нормативная модель, определявшая пластический канон воинских ритуалов. Поза «боотурун тутта» (осанка богатыря) и техника движений в боевых плясках сознательно воспроизводили эту эпическую телесность – тело танцора становилось живой иконой мифологического идеала [15, С. 115–116].</p>
			<p>Археология показывает, что воинское дело уже в древности было специализированной сферой, требовавшей обучения и двигательной культуры. Раннеякутские погребения XIV–XVII вв. свидетельствуют, что оружие и снаряжение занимали устойчивое место в погребальном инвентаре, что косвенно говорит о высоком статусе воинского сословия [3, С. 27–35]. Однако, как уже сказано, прямой преемственности между древними культурами региона и якутской традицией не доказано, поэтому археология привлекается только как косвенный контекст [1, С. 45–52].</p>
			<p>В основе образа боотура лежит дуальность илбис и сүр. Илбис мыслился как внешняя сила, вселяемая через шаманский обряд. Сүр накапливался годами. Илбис без сүр разрушителен, сүр без илбис недостаточен. Только вместе они делают из юноши боотура [4, С. 153–162].</p>
			<p>Эта дуальность породила систему подготовки – физическую тренировку, психотехнику транса, сакральный ритуал. Как показано в наших предыдущих работах, обучение воинскому искусству начиналось с трёх лет и включало несколько этапов, соответствовавших возрасту воспитанника: сначала мальчика, приучали к оружию через игру, бросая в него горящие угли, затем учили увёртываться от ударов пальмой, стрелять из лука и владеть холодным оружием [16, С. 323–324]. Завершением подготовки становился обряд посвящения в воины, включавший испытания исключительной сложности,  попасть стрелой в лошадиную бабку, увернуться от воина с пальмой, поймать на кончик ножа кусок мяса, брошенный сверху [16, С. 324]. Этот обряд запечатлён в танце «Посвящение в воины» («Боотурга уһуйуу»), который исполняется без музыкального сопровождения  под крики и возгласы воинов [15, С. 115]. Ключевым механизмом сакрализации двигательных стереотипов был обряд «Илбис түһэрии» (вселение духа кровопролития). Шаман символически пробуждал в юноше дух воинственной силы. Ф. Ф. Васильев замечает, что «призыв илбис сопровождался особыми плясками и ритмами, вводящими воина в изменённое состояние сознания» [4, С. 124].</p>
			<p>3. Основные результаты</p>
			<p>Прежде чем перейти к анализу, необходимо определить понятийный аппарат работы. Центральным для нас является понятие семиотического перевода. Мы понимаем его как перенос не отдельных элементов, а функциональных структур и знаковых комплексов из одной семиотической системы в другую. Речь не идёт о буквалистской реконструкции, которая в данном случае в принципе невозможна; задача  сохранить ядро значения при неизбежном изменении формы. Мы опираемся здесь на идею Ю. М. Лотмана о семиосфере и переводимости культурных текстов [9, С. 583–603]. С этой точки зрения сценическая адаптация ритуала  не искажение, а закономерный процесс культурной трансмиссии.</p>
			<p>Из этого понимания вытекает второе понятие  сценическая адаптация. Под сценической адаптацией мы понимаем превращение обряда в спектакль для зрителя. Здесь нет места простой стилизации или имитации. Наша цель  перенести ритуальные функции на сцену, не потеряв при этом их психологическую и социальную силу. Подобный взгляд на театрализацию обряда мы находим у И. Ф. Шамсутдиновой [21]. Возникает логичный вопрос: что конкретно мы переносим? Для ответа нам понадобится третье понятие.</p>
			<p>Этим понятием становится функциональная матрица. Она представляет собой набор социокультурных задач, которые танец решал в древности. Мы берем за основу четыре функции: интеграцию, коммуникацию, репрезентацию и психорегуляцию. Почему именно они? В социологии ритуала давно принято смотреть на обряд с разных сторон: одни видят в нем механизм сплочения коллектива [6], другие  способ символически контролировать мир [12], третьи  сценарий социальных переходов [21].</p>
			<p>Эти три линии задают разные акценты, но пересекаются в одном: ритуал одновременно сплачивает коллектив, транслирует смыслы и регулирует эмоциональные состояния. Применительно к воинскому танцу это даёт четыре взаимосвязанных измерения: интеграцию (сплочение воинов), коммуникацию (передачу смыслов внутри коллектива и вовне), репрезентацию (демонстрацию статуса и силы) и психорегуляцию (управление состоянием воина). Мы не утверждаем, что эти четыре функции исчерпывают содержание танца; это аналитическая сетка, а не онтологическая классификация. Функции пересекаются и не исключают друг друга.</p>
			<p>Но функции не существуют в пустоте – они описывают отношения между элементами танца. Здесь мы подходим к четвёртому понятию — функциональному ядру. Это совокупность отношений между элементами танца: отношение синхронизации, отношение направления, отношение ритм — состояние, отношение атрибут — тело. Выделение этих отношений опирается на семиотический анализ сцены, разработанный Ю. М. Лотманом [10]. Матрица — это аналитическая сетка, а ядро — те отношения, которые с её помощью описываются. Функциональное ядро может быть воспроизведено в новой знаковой системе.</p>
			<p>Однако функции и отношения вырастают из мировоззрения. Чтобы понять, что именно переводится, нужно обратиться к ключевым для якутской традиции концептам. Первый из них — илбис. В традиционной якутской культуре это дух воинской ярости, кровопролития, сила, приходящая извне и вселяемая через шаманский обряд. Илбис захватывает воина, делая его на время носителем разрушительной энергии. Важно различать илбис как дух/силу и илбис түһэрии как обряд вселения и вызываемое им состояние. В дальнейшем тексте, говоря о «состоянии илбис», мы будем иметь в виду именно состояние, вызываемое вселением духа, а не сам дух.</p>
			<p>Второй концепт — сүр, внутренняя жизненная сила. В отличие от илбис, она не приходит извне, а взращивается годами через тренировки, испытания и преодоление себя. Соотношение этих начал принципиально: илбис без сүр разрушителен и неуправляем, а сүр без илбис недостаточен для победы. Только вместе они, согласно традиционным представлениям, превращают обученного юношу в полноценного воина [4, С. 153–162].</p>
			<p>Из этого соотношения вырастает третий концепт — боотур, профессиональный воин, идеализированный образ которого достиг высшей точки в олонхо. Боотур — не просто сильный человек, а тот, у кого илбис и сүр приведены к равновесию, кто способен управлять внешней яростью с помощью внутренней силы.</p>
			<p>Наконец, замыкает этот ряд алгыс — сакральное обращение, благословение. Это слово, связывающее человека с миром духов, открывающее канал для вселения илбис и укрепления сүр. Для нас алгыс важен как форма сакральной коммуникации в ритуале; именно эта форма претерпевает наиболее заметную трансформацию при переходе на сцену.</p>
			<p>Последнее понятие, которое необходимо ввести, — сакральное содержание. Это конкретные мифологические значения, приписываемые элементам танца в ритуале. Сакральное содержание не сохраняется в неизменном виде при переходе на сцену, а переводится в план художественного переживания. Это отличает его от функционального ядра, которое может быть воспроизведено. </p>
			<p>Мы выделяем четыре функции воинского танца. Это аналитическая модель, а не жёсткая классификация; функции пересекаются.</p>
			<p>Интегративная функция работает через коллективную синхронизацию движения. Десятки воинов, выполняющих одни и те же движения, перестают ощущать себя разрозненными единицами и образуют единый социальный организм. Есть свидетельства, что перед сражением исполнялся танец «Хомуун бырабыылаах үҥкүү» (танец с соблюдением боевого строя и дисциплины), цель которого состояла в том, чтобы ввести воинов в единый ритм и сформировать боевую спайку [11, С. 65].</p>
			<p>Коммуникативная функция имеет два измерения. Горизонтальное — обмен невербальной информацией между воинами: в танце оттачивался язык тела, формировался навык мгновенного считывания намерений партнёра по микродвижениям. Вертикальное — обращение к сакральному миру: каждое движение, жест, поза могли воздействовать на духов и обеспечивать благосклонность покровителей войны. Семиотический анализ танцевальной коммуникации, предложенный в работах Б. Фарнелл, позволяет рассматривать эти процессы как воплощённое действие, в котором телесные практики несут культурно закреплённые значения [22].</p>
			<p>Репрезентативная функция направлена на демонстрацию силы и статуса. Перед врагом танец выступал инструментом психологической войны, призванным подорвать боевой дух противника. Внутри своего социума он утверждал особое положение воинского сословия. Показательно, что военные танцы исполнялись «перед врагом, стараясь угрозами и презрительными жестами вызвать его на бой» [11, С. 65].</p>
			<p>Психорегулятивная функция — наиболее экзистенциально значимая. Это двойной механизм: мобилизация перед боем (введение в боевой транс через ритмическую стимуляцию) и катарсическое изживание травматического опыта после сражения. Состояние боевого транса — илбис түһэрии — купировало страх, снимало инстинкт самосохранения, конвертировало тревогу в управляемую агрессию. В наших работах уже отмечалось, что военные танцы способствовали не только физической, но и психологической подготовке танцоров [16, С. 324]. Однако эти психологические механизмы реконструируются на основе этнографических описаний; автоматически переносить их на сценическую практику нельзя.</p>
			<p>Прежде чем перейти к описанию композиции, приведём типологию семиотического перевода. Она построена как логическая схема: если у знака есть две стороны — означающее и означаемое, — то при переводе возможны четыре комбинации их сохранения и смены. Мы не утверждаем, что эти четыре типа исчерпывают все возможные случаи; возможны промежуточные варианты и комбинации. Типология используется как инструмент описания, а не как готовая классификация, в которую должен уложиться материал.</p>
			<p>Тип 1: сохранение означающего при смене означаемого. Пример – крик ворона. В ритуале крик ворона маркировал присутствие божества войны Илбис Кыыһа, связанного с образом ворона [13]. Означающее — звук; означаемое — присутствие духа войны. На сцене крик ворона включён в звуковую партитуру. Означающее сохраняется (звук), но означаемое смещается: теперь это не реальное присутствие духа, а художественная маркировка «воинственного» модуса происходящего. Зритель считывает не сакральное присутствие, а эстетическую отсылку к традиции.</p>
			<p>Тип 2: смена означающего и означаемого при сохранении структуры. Пример — синхронное топанье. В ритуале синхронное топанье воинов означало единство воинского коллектива и одновременно — обращение к духам земли. Означающее — ритмический звук и коллективное движение; означаемое — единство и сакральная связь с духами. На сцене синхронное топанье сохраняется как элемент пластики, но меняются и означающее, и означаемое: ритм, амплитуда и контекст становятся иными, а означаемое превращается в художественный образ единства, считываемый зрителем. Структура «означающее — означаемое» сохраняется, но содержание обеих сторон меняется.</p>
			<p>Тип 3: сохранение означающего при переносе означаемого в эстетический план. Пример — оружие (лук, батас). В ритуале оружие было не реквизитом, а продолжением тела воина, объектом, через который проходила сила илбис. Означающее — оружие в руке; означаемое — воинская мощь и сакральная связь с духом. На сцене оружие сохраняется как элемент пластики, но его означаемое меняется: теперь это знак воинственности, художественный образ. В. В. Ромм замечает, что оружие — «не просто реквизит, а продолжение корпуса танцора» [14]; на сцене эта формула сохраняется, но переводится из сакрального плана в эстетический.</p>
			<p>Тип 4: смена означающего при сохранении функции. Пример — алгыс. В ритуале алгыс — вербальное сакральное обращение, открывающее канал для вселения илбис. Означающее — слово; означаемое – сакральная коммуникация. На сцене алгыс как вербальная форма отсутствует; его место занимает аудиальная партитура (горловое пение, выкрики, ритмические удары). Вербальное означающее замещается аудиальным, при этом функциональная направленность (маркирование сакрального времени и эмоциональной мобилизации) сохраняется.</p>
			<p>Эта типология показывает, что семиотический перевод — не единый процесс, а набор различных стратегий, различающихся по тому, что именно сохраняется, а что трансформируется. В нашем материале встречаются все четыре типа; это не значит, что они равномерно представлены в любой постановке.</p>
			<p>Авторская сценическая композиция «Тыҥ хатыыта» (название может быть переведено как «Перед рассветом») задумывалась не как интуитивная стилизация и не как этнографическая реконструкция, а как сознательное применение методологической модели — с опорой на классификацию В. В. Ромма и четырёхфункциональную матрицу. Классификация Ромма, разработанная на древнегреческом материале, предполагает выделение типов танца по функциональной направленности и по способу организации движения [14]. Мы используем её как вспомогательный инструмент, а не как универсальную схему, и дополняем этнохореологическими данными по сибирскому материалу. Применение древнегреческой модели к якутскому материалу требует оговорки: она используется не потому, что якутская традиция тождественна древнегреческой, а потому, что позволяет выделить сходные функциональные типы (боевой, обрядовый, миметический) и способы организации движения (индивидуальный, коллективный, парный). Это пилотный кейс, а не эксперимент с контрольной группой.</p>
			<p>Драматургия выстроена вокруг обряда инициации. Сначала воины присоединяются к солисту, образуя мужской союз и единое коллективное тело. Затем следует демонстрация силы, ловкости и владения оружием. Пик действия наступает, когда все воины одновременно показывают боевой настрой — это наша попытка воссоздать психологический пик обряда вселения илбис. В финале солист поднимает победный батас, знаменуя завершение цикла и утверждая новый статус боотура.</p>
			<p>В самой структуре танца мы отразили переход от «тактики одиночек» к «тактике фаланги» (по Ромму). Партия Вожака требует максимальной амплитуды: резких поворотов, широких шагов и высоких прыжков с прогибом. Его пластика отсылает к «анатомическому канону» боотура из олонхо — это широкая постановка ног, наклон корпуса вперед (поза атакующего быка) и мощные прыжки. Массовые сцены, наоборот, держатся на жесткой синхронности: серии одинаковых прыжков, выпады с раскрытием рук и геометрия клиньев, направленных прямо в зал.</p>
			<p>Работая с атрибутикой, мы отталкивались от идеи Ромма: оружие — это «не просто реквизит, а продолжение корпуса танцора» [14]. Из традиции мы взяли два вида оружия: лук (ох саа) и батас (древковое оружие с односторонним клинком). Введение этих предметов дало запланированную сложность. По сути, мы воспроизвели логику тренировки древних воинов: нужно было добиться такого мастерства, чтобы оружие перестало быть чужим и стало частью тела.</p>
			<p>Музыка стала для нас главным способом включить психорегулятивную функцию. В традиции звук никогда не был просто фоном – он задавал ритм. Васильев писал, что призыв илбис шел под особые пляски и ритмы, которые меняли сознание воина [4, С. 124]. Лукина отмечает, что воинские танцы подчинялись строгой ритмической дисциплине боевого строя [11, С. 65]. А танец «Посвящение в воины» вообще исполнялся без музыки, только под крики воинов [15, С. 115]. В нашей композиции мы не стали копировать эти звуки буквально. Мы пересобрали их в новую аудиальную партитуру: добавили ударные ритмы, мужские выкрики, лязг металлических доспехов, горловое пение и партию кырыымпа.</p>
			<p>Крик ворона сохраняется как звуковой маркер, отсылающий к образу Илбис Кыыһа [13]. Выкрики на сильные доли используются как постановочная психотехника мобилизации, опирающаяся на представление о психорегулятивной роли ритма и коллективного звука в воинской подготовке [16, С. 324]. Ритмическое топанье и прыжки в сочетании с выкриками создают сценическую модель транса, но не претендуют на тождество ритуальному илбис түһэрии; речь идёт именно о сценической модели.</p>
			<p>4. Обсуждение</p>
			<p>Изначально мы исходили из гипотезы, что перенос ритуала на сцену неизбежно разрушает его магическое ядро. Однако наш практический опыт работы над «Тыҥ хатыыта» доказал обратное: сакральные элементы не исчезли, а перешли в новое качество.</p>
			<p>Если рассматривать воинский танец не как механическую сумму движений, а как живую систему функций, становится понятна логика его пластики. Танец воплощает дуальность илбис и сүр — единство внешней ярости и внутренней силы. Разработанная нами типология семиотического перевода подтверждает: функцию можно сохранить, даже если внешняя форма меняется до неузнаваемости. Собственно, в этом и состоит смысл сценической адаптации.</p>
			<p>Вместо прямого сакрального обращения (алгыса) мы используем аудиальную партитуру </p>
			<p>—</p>
			<p>Репетиции выматывали юношей физически и психически. Наблюдая за этим, мы сформулировали гипотезу: возможно, сам процесс репетиций выполнял ту же роль, что и воспитание </p>
			<p>—</p>
			<p>О том, что заложенные функции были считаны зрителем, косвенно свидетельствует реакция публики: образ боотура, энергия сүр, ярость илбис были считаны зрителем, несмотря на стилизованную, а не этнографически точную форму подачи. Ранее мы уже фиксировали, что танец «Посвящение в воины» остаётся одним из самых ярких в якутской народной хореографии и сохраняет эмоциональное воздействие на зрителя [15, С. 115].Наблюдения за реакцией зала в моменты кульминационной синхронизации движений позволяют предположить успешное считывание идеи «воинского единства». Однако на данном этапе это предварительные наблюдения, не претендующие на строгую репрезентативность. В дальнейшем предполагается использовать опросы зрителей и анализ видеофиксации.</p>
			<p>Музыкальное решение композиции опирается на традиционный якутский воинский звуковой комплекс, реконструированный по этнографическим и фольклорным источникам. Как показывают исследования, танец «Посвящение в воины» исконно исполнялся без мелодического музыкального сопровождения, но «под такт кружащихся инструментов и крик, возглас молодых воинов» [17, С. 61]. По старинным преданиям, когда обучаемому старыми воинами «кыргыс үөрэҕэ» (учение к войне) ребенку исполнялось 18 лет, приносили доспехи и приводили богатырей и одного шамана. Шаман вселял в парня духа кровожадности — илбиса [20, С. 253]. Шаман вводил воина в изменённое состояние через комплекс психотехник, в основе которых лежало акустическое воздействие. Исследования якутского шаманизма показывают, что ритм звуков шаманского бубна оказывал влияние на биоритмы как самого шамана, так и окружающих людей, а акустическое сопровождение обрядов позволяло устанавливать контакт с потусторонним миром [7, С. 211–214].</p>
			<p>Этот же принцип — ритмическое и звуковое воздействие – лежал в основе воинской звуковой культуры. В воинской среде использовались ударные мембранофоны (табык), звуки которых в древности служили военными сигналами [5, С. 118]. В те времена, когда воины возвращались домой после долгих войн, якуты исполняли священный танец под аккомпанемент табыка, дьөлөккөй күпсүүр и деревянной погремушки ширэр дьаҕа, чьё название восходит к глаголу со значением «крутиться, неистовствовать» [5, С. 97–98].</p>
			<p>5. Заключение</p>
			<p>Якутский воинский танец, рассмотренный через призму концепций илбис и сүр, тотемической символики и археологических свидетельств, — это не застывший исторический феномен, а живая традиция, способная обновляться в современных культурных условиях.</p>
			<p>Подводя итоги, мы выделили четыре базовые функции воинского танца: интегративную, коммуникативную, репрезентативную и психорегулятивную. Кроме того, удалось доказать, что именно концепты илбис и сүр лежат в основе пластического канона. Отдельным результатом стала авторская типология семиотического перевода. Главный практический итог, проверенный на материале композиции «Тыҥ хатыыта», таков: на сцене можно воспроизвести функциональное ядро танца, но сакральный смысл при этом неизбежно переходит в художественную плоскость.</p>
			<p>Таким образом, сценическая адаптация вовсе не означает обеднения или забвения традиции. Это естественный процесс обновления, где функциональные связи остаются неизменными, а внешние формы обретают новую жизнь. Этот вывод получен на единичном кейсе и не может быть автоматически распространён на другие случаи; для этого требуется проверка на более широком материале.</p>
			<p>Предложенная концепция семиотического перевода может лечь в основу дальнейших работ по сценическому воплощению якутской воинской танцевальной традиции, а также исследований аналогичных процессов в других этнокультурных традициях. Ближайшая задача — более строгая эмпирическая проверка модели: опросы зрителей, анализ видеофиксации, сравнение нескольких постановок.</p>
		</sec>
		<sec sec-type="supplementary-material">
			<title>Additional File</title>
			<p>The additional file for this article can be found as follows:</p>
			<supplementary-material xmlns:xlink="http://www.w3.org/1999/xlink" id="S1" xlink:href="https://doi.org/10.5334/cpsy.78.s1">
				<!--[<inline-supplementary-material xlink:title="local_file" xlink:href="https://research-journal.org/media/articles/27921.docx">27921.docx</inline-supplementary-material>]-->
				<!--[<inline-supplementary-material xlink:title="local_file" xlink:href="https://research-journal.org/media/articles/27921.pdf">27921.pdf</inline-supplementary-material>]-->
				<label>Online Supplementary Material</label>
				<caption>
					<p>
						Further description of analytic pipeline and patient demographic information. DOI:
						<italic>
							<uri>https://doi.org/10.60797/IRJ.2026.173.37</uri>
						</italic>
					</p>
				</caption>
			</supplementary-material>
		</sec>
	</body>
	<back>
		<ack>
			<title>Acknowledgements</title>
			<p/>
		</ack>
		<sec>
			<title>Competing Interests</title>
			<p/>
		</sec>
		<ref-list>
			<ref id="B1">
				<label>1</label>
				<mixed-citation publication-type="confproc">Алексеева Л.Л. Кёрдюгенское погребение: воин эпохи неолита / Л.Л. Алексеева // Наука и техника в Якутии. — 2018. — № 1 (34). — С. 45–52.</mixed-citation>
			</ref>
			<ref id="B2">
				<label>2</label>
				<mixed-citation publication-type="confproc">Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности / Я. Ассман ; пер. с нем. М.М. Сокольской. — Москва : Языки славянской культуры, 2004. — 368 с.</mixed-citation>
			</ref>
			<ref id="B3">
				<label>3</label>
				<mixed-citation publication-type="confproc">Бравина Р.И. Раннеякутские погребения XIV–XVII вв. как источник по истории материальной культуры якутов / Р.И. Бравина, В.М. Дьяконов // Археология, этнография и антропология Евразии. — 2021. — Т. 49. — № 3. — С. 27–35.</mixed-citation>
			</ref>
			<ref id="B4">
				<label>4</label>
				<mixed-citation publication-type="confproc">Васильев Ф.Ф. Военное дело якутов / Ф.Ф. Васильев ; отв. ред. Д.Г. Савинов. — Якутск : Бичик, 1995. — 221 с. </mixed-citation>
			</ref>
			<ref id="B5">
				<label>5</label>
				<mixed-citation publication-type="confproc">Дьяконова В.Е. Музыкальные инструменты народа саха в свете классических типологий : дис. … канд. искусствоведения : 17.00.02 / Дьяконова Варвара Егоровна. — Якутск, 2016. — Т. 1. — 236 с.</mixed-citation>
			</ref>
			<ref id="B6">
				<label>6</label>
				<mixed-citation publication-type="confproc">Дюркгейм Э. Элементарные формы религиозной жизни: тотемическая система в Австралии / Э. Дюркгейм ; пер. с фр. А.Б. Гофмана. — Москва : Дело, 2018. — 736 с.</mixed-citation>
			</ref>
			<ref id="B7">
				<label>7</label>
				<mixed-citation publication-type="confproc">Ершова К.Е. Звуковой аспект организации ритуала на примере шаманских камланий якутов / К.Е. Ершова // Abyss (Вопросы философии, политологии и социальной антропологии). — 2024. — № 4 (30). — С. 211–217. — DOI: 10.33979/2587-7534-2024-4-211-217. — EDN: QYJPRQ.</mixed-citation>
			</ref>
			<ref id="B8">
				<label>8</label>
				<mixed-citation publication-type="confproc">Ксенофонтов Г.В. Шаманизм : избранные труды (публикации 1928–1929 гг.) / Г.В. Ксенофонтов ; сост. и авт. предисл. Е.И. Оконешникова. — Якутск : Север-Юг, 1992. — 318 с.</mixed-citation>
			</ref>
			<ref id="B9">
				<label>9</label>
				<mixed-citation publication-type="confproc">Лотман Ю.М. Семиотика сцены / Ю.М. Лотман // Об искусстве: Структура художественного текста. Семиотика кино и проблемы киноэстетики. Статьи, заметки, выступления (1962–1993). — Санкт-Петербург : Искусство-СПб, 1998. — С. 583–603.</mixed-citation>
			</ref>
			<ref id="B10">
				<label>10</label>
				<mixed-citation publication-type="confproc">Лотман Ю.М. Семиотика сцены / Ю.М. Лотман // Статьи по семиотике культуры и искусства. — Санкт-Петербург : Академический проект, 2002. — С. 407–420.</mixed-citation>
			</ref>
			<ref id="B11">
				<label>11</label>
				<mixed-citation publication-type="confproc">Лукина А.Г. Традиционные танцы саха : идеи, образы, лексика / А.Г. Лукина ; отв. ред. А.И. Гоголев. — Новосибирск : Наука, 2004. — 354 с.</mixed-citation>
			</ref>
			<ref id="B12">
				<label>12</label>
				<mixed-citation publication-type="confproc">Малиновский Б. Магия, наука и религия / Б. Малиновский ; пер. с англ. — Москва : Рефл-бук, 1998. — 304 с.</mixed-citation>
			</ref>
			<ref id="B13">
				<label>13</label>
				<mixed-citation publication-type="confproc">Ойунский П.А. Ньургун Боотур Стремительный : якутский героический эпос олонхо / П.А. Ойунский ; пер. на рус. яз. В.В. Державина. — Якутск : Якутское книжное издательство, 1975. — 431 с.</mixed-citation>
			</ref>
			<ref id="B14">
				<label>14</label>
				<mixed-citation publication-type="confproc">Ромм В.В. Древнегреческая танцевальная культура и проблемы военного воспитания : автореф. дис. … канд. культурологии : 24.00.02 / Ромм Валерий Владимирович ; Новосиб. гос. техн. ун-т. — Новосибирск, 1999. — 24 с. — URL: https://www.dissercat.com/content/drevnegrecheskaya-tantsevalnaya-kultura-i-problemy-voennogo-vospitaniya (дата обращения: 28.09.2025).</mixed-citation>
			</ref>
			<ref id="B15">
				<label>15</label>
				<mixed-citation publication-type="confproc">Семенов Г.А. Мужской танец в якутской традиционной культуре / Г.А. Семенов // Молодежь и системная модернизация страны : сборник научных статей 9-й Международной научной конференции. — 2025. — Т. 2. — С. 114–116.</mixed-citation>
			</ref>
			<ref id="B16">
				<label>16</label>
				<mixed-citation publication-type="confproc">Семенов Г.А. Танец воина у якутов / Г.А. Семенов // Языковые процессы и функционирование языков в поликультурном пространстве : сборник научных статей. — С. 323–325.</mixed-citation>
			</ref>
			<ref id="B17">
				<label>17</label>
				<mixed-citation publication-type="confproc">Семенов Г.А. Танец воинов у якутов: история и содержание / Г.А. Семенов // Modern Humanities Success. — 2024. — № 11. — С. 58–62.</mixed-citation>
			</ref>
			<ref id="B18">
				<label>18</label>
				<mixed-citation publication-type="confproc">Теняков И.Ю. Танец как текст культуры: семиотический анализ хореографии хантов и манси в контексте традиционных праздников / И.Ю. Теняков // Финно-угорский мир. — 2026. — Т. 18. — № 2. — С. 285–298.</mixed-citation>
			</ref>
			<ref id="B19">
				<label>19</label>
				<mixed-citation publication-type="confproc">Тэрнер В. Символ и ритуал / В. Тэрнер ; пер. с англ. — Москва : Наука, 1983. — 277 с.</mixed-citation>
			</ref>
			<ref id="B20">
				<label>20</label>
				<mixed-citation publication-type="confproc">Ушницкий В.В. Воинские ритуалы и обряды якутов: илбис түһэрии (обряд вселения духа кровожадности в воина) / В.В. Ушницкий // Мировоззрение населения Южной Сибири и Центральной Азии в исторической ретроспективе : сборник научных трудов / Под ред. П.К. Дашковского. — Барнаул : Азбука, 2009. — Вып. III. — С. 249–257.</mixed-citation>
			</ref>
			<ref id="B21">
				<label>21</label>
				<mixed-citation publication-type="confproc">Шамсутдинова И.Ф. Башкирское свадебное творчество в современности: особенности бытования и инсценирования / И.Ф. Шамсутдинова // Modern Humanities Success. — 2024. — № 12. — С. 103–111.</mixed-citation>
			</ref>
			<ref id="B22">
				<label>22</label>
				<mixed-citation publication-type="confproc">Farnell B.M. Do You See What I Mean? Plains Indian Sign Talk and the Embodiment of Action / B.M. Farnell. — Austin : University of Texas Press, 1995. — 382 p.</mixed-citation>
			</ref>
			<ref id="B23">
				<label>23</label>
				<mixed-citation publication-type="confproc">Tarasova Z. All-Male Warrior Dances and Men's Groups: Coping with the Decline of Manhood and Immigration in the Sakha Republic (Yakutia) / Z. Tarasova // Sibirica. — 2021. — Vol. 20. — № 2. — P. 1–26.</mixed-citation>
			</ref>
		</ref-list>
	</back>
	<fundings/>
</article>