1. Введение

В современных условиях обострения «войн памяти» в гуманитарных исследованиях востребованной становится проблематика коммеморативных практик, как способов сохранения, трансляции и интерпретации исторической памяти. Показательным является польско-украинский конфликт, разгоревшийся вокруг коммемораций связанных с фигурой военного преступника С. Бандеры и Волынской резней — яркими примерами того, как одно историческое событие может быть интерпретировано и реализовано в рамках особых коммеморативных практик в разных социальных пространствах и национальных традициях памяти.

Одной из ключевых исследовательских оптик, позволяющих осмыслить эти процессы, выступают понятия «коммеморативные практики» и «места памяти» (lieux de mémoire), в которых утраченная историческая память кристаллизуется и находит своё убежище. Обращение к структуралистскому конструктивизму П. Бурдьё и его теории габитуса позволяет объяснить причины устойчивости и конфликтности коммеморативных практик и то, как габитус, являясь «инкорпорированной историей», способствует формированию принципиально разных схем восприятия прошлого, зафиксированного в «местах памяти», выступая символическим капиталом в острой политической борьбе. Такая постановка вопроса делает польско-украинский кейс эмпирической площадкой для проверки методологического потенциала теории П. Бурдьё.

Коммеморативные практики выполняют важнейшую роль в современном обществе, заполняя разрыв между угасающей коммуникативной памятью (охватывающей не более трёх поколений) и институционализированной культурной памятью, обеспечивая «живую реконструкцию взаимодействия прошлого и настоящего».

Теоретической основой исследования являются концепции «коллективной памяти» М. Хальбвакса, «мест памяти» П. Нора, концепция «культурной памяти» Я. Ассман и А. Ассман, а также структуралистский конструктивизм П. Бурдьё.

В представленной статье коммеморативные практики рассматриваются как вид социальной практики, направленной на сохранение в историческом сознании социума «мест памяти». Эти объекты обладают важным символическим капиталом, материальностью и функциональностью и реализуются через габитус, который обеспечивает постоянство коммеморативных практик и единство социального пространства.

2. Основные результаты

В научной литературе историческая память трактуется как коллективное представление общества о прошлом, передаваемое из поколения в поколение. М. Хальбвакс, заложивший основы социологии памяти, подчёркивал: «Следует отказаться от мысли, что прошлое сохраняется неизменным в памяти индивидов… Память — это то, что роднит нас с какими‑то другими людьми» [9, C. 325-326]. Принадлежность к социальным группам, выступающим носителями «живой памяти», обеспечивает сохранность индивидуальной исторической памяти. При этом, как замечает автор, общество может жить лишь при условии достаточного единства во взглядах, а множественность групп порождает различные, порой деформированные, версии прошлого.

Если «живая» коммуникативная память, по оценкам исследователей, охватывает не более трёх поколений, то для длительной трансляции требуется переход к культурной памяти. Ян Ассман показал, что культурная память институционализируется и способна сохраняться веками благодаря текстам, ритуалам, памятникам и другим семиотическим формам [2]. Этот переход ставит перед современным обществом проблему сохранения живой связи с прошлым, когда прямых свидетелей уже нет. В работе «Новое недовольство мемориальной культурой» А. Ассман отмечает, что «благодаря включению в совместное воспроизводство традиции формируется та или иная групповая память, различающаяся степенью устойчивости, обязательности, а также широтой охвата. Лишь то, что выставлено в музеях воплощено в памятниках и попало в школьные учебники, обретает шанс на передачу следующим поколениям. Коллективная память позволяет членам сообщества, преодолевая пространственные и временные дистанции, сохранять ценностные ориентиры и системы координат. Так возникает ощущение себя частью большого целого, значительно превосходящего горизонт индивидуального опыта» [1].

Описывая опыт поколений, М. Хирш ввела понятие постпамяти: события прошлого «присутствуют в их сознании не как память, но как постпамять… они «помнят» лишь благодаря рассказам, изображениям и поведенческим реакциям или, напротив, благодаря умолчаниям… Связь постпамяти с прошлым осуществляется… через потребность и желание, за счёт привлечения воображения, проективных и творческих механизмов» [10, C. 7-8]. Эта мысль перекликается с идеей Р. Коллингвуда о том, что прошлое, не воспринимаемое непосредственно, становится объектом мысли благодаря историческому воображению [6, C. 231, 280].

Чувство непрерывности истории «находит своё убежище в местах памяти», укоренённых в «пространстве, жесте, образе и объекте» [8, C. 17, 20]. Со временем, как отмечает П. Нора, связь «мест памяти» (lieux de mémoire) с коммеморативными практиками становится настолько сильной, что сами коммеморации со временем начинают воспринимать как «места памяти» [8, C. 96]. Опираясь на работы П. Нора и его коллег, можно сделать вывод, что «места памяти» — это «символические объекты, обладающие материальностью и функциональностью, которые являются «останками» прошлого, связанными с определёнными коммеморативными практиками, подверженными множественным интерпретациям, способными к изменениям, но сохраняющими при этом свою символическую роль» [4, C. 35].

3. Обсуждение

Для более глубокого понимания сущности и соотношения коммеморативных практик и «мест памяти», на наш взгляд, необходимо обратиться к работам П. Бурдьё, в которых предложена особая методологическая оптика, позволяющая рассматривать социальные практики как продукт габитуса — «системы устойчивых и переносимых диспозиций, структурированные структуры, то есть как принципы, порождающие и организующие практики и представления, которые, хотя и могут быть объективно адаптированными к их цели, однако не предполагают осознанную направленность на неё и непременное овладение необходимыми операциями по её достижению. Объективно «следующие правилам» и «упорядоченные», они в то же время ни в коей мере не являются продуктом подчинения правилам и, следовательно, будучи коллективно оркестрованными, не являются продуктом организующего действия дирижёра оркестра» [11]. Следует отметить, что концепция П. Бурдьё разработана для анализа относительно стабильных социальных структур и продуктивна для изучения устойчивых коммеморативных практик, но трудно применима к анализу быстро меняющихся современных социокультурных процессов.

Габитус, будучи инкорпорированной историей, выступает материализацией коллективной памяти, обеспечивая постоянство практик и социальный порядок. «Места памяти» обладают способностью к изменениям, но сохраняют символическую роль, напрямую коррелируя с пониманием габитуса П. Бурдьё как структуры, которая, будучи продуктом истории, постоянно воспроизводится и одновременно адаптируется к новым условиям. «Места памяти», подобно габитусу, консервируют прошлый опыт, но в каждом акте коммеморации этот опыт переинтерпретируется в соответствии с текущими социальными запросами. П. Бурдьё отмечает, что габитус, являясь продуктом истории, создаёт условия для реализации индивидуальных и коллективных коммеморативных практик, «а следовательно — самой истории в соответствии со схемами, порождёнными историей» [11]. Благодаря этому происходит проникновение прошлого в настоящее и в будущее, проявляясь в коммеморативных практиках «структурированных в соответствии с его принципами, и внутренний закон, через который непрерывно осуществляется закон внешней необходимости, несводимой к непосредственному, ситуативному принуждению, есть основание преемственности и упорядоченности, которые объективизм, сам того не подозревая, приписывает социальным практикам, а также основание регулярных трансформаций, в которых не отдают себе отчёта ни поверхностный и растворенный в механическом социологизме детерминизм, ни чисто внутренний, но столь же частичный, стихийный субъективизм» [11].

Коммеморативные практики создают устойчивые схемы восприятия и оценки прошлого, способствуя социальной координации и согласованию коллективных действий. С помощью концепции габитуса П. Бурдьё рассматривает социальные практики, которые реализуются социальными субъектами в соответствии «с позициями, занимаемыми ими в социальном пространстве» [6]. Габитус придаёт социальным практикам «относительную независимость по отношению к внешним детерминациям непосредственно настоящего» [3, С. 111].

С точки зрения структуралистского конструктивизма П. Бурдьё польско-украинский конфликта — это конфликт между двумя габитусами в отношении событий Волынской резни, которые укоренены в коммеморативных практиках разных поколений. В условиях усложняющейся структуры международных отношений, компромисс между конфликтующими сторонами крайне затруднен, поскольку символический капитал, используемый в этом конфликте, позволяет навязывать свои оценки и интерпретации прошлого, транслировать и распространять свои нарративы. Для украинской власти легитимация С. Бандеры является инструментом укрепления национальной идентичности, легитимации власти и мобилизации патриотических чувств в борьбе со своими геополитическими противниками. Для польской власти, в современных геополитических условиях осуждение С. Бандеры и память о Волынской резне как о геноциде польского населения — защита чести предков и исторической памяти, а также эффективный инструмент внутренней и внешней политики. Польша, используя символический капитал как реальный политический ресурс блокирует евроинтеграцию Украины, настаивая на пересмотре отношения украинцев к С. Бандере. Польша и Украина занимают разные позиции в структуре международного поля: Польша член НАТО и Европейского союза, а Украина — кандидат на вступление и зависит от помощи своих западных союзников. Такая ситуация позволяет Польше активно использовать свой символический капитал в коммеморативном конфликте и оказывать свое влияние на процесс конструирования структуры международных отношений.

4. Заключение

Коммеморативные практики и «места памяти» являются ключевыми инструментами управления коллективной памятью и способны устранять или минимизировать негативные последствия разрывов между коммуникативной памятью и долговременной культурной памятью, которая институционализируется и сохраняется веками через тексты, ритуалы, памятники, разнообразные семиотические формы и «места памяти».

Использование оптики П. Бурдьё позволяет исследователю выйти за рамки линейных национальных нарративов, обратиться к множественности интерпретаций прошлого, которые составляют подлинную ткань коллективной памяти. При этом важно учитывать присущую местам памяти конфликтность и понимать их как эстетическое и эпистемологическое событие, открывающее новые возможности для осмысления прошлого в настоящем и будущем. Габитус П. Бурдьё выступает связующим звеном между индивидуальной историей, коллективной памятью и социальными практиками. Будучи «инкорпорированной историей», габитус: обеспечивает относительную устойчивость и преемственность коммеморативных практик; позволяет сохранять независимость от сиюминутных внешних детерминаций, делает их адаптивными — в каждом акте коммеморации прошлый опыт переинтерпретируется в соответствии с текущими социальными запросами. Так, польско-украинский кейс наглядно демонстрирует, что один и тот же субъект (С. Бандера) становится объектом полярных коммеморативных практик в зависимости от национального габитуса. В Польше С. Бандера включен в схему восприятия как военный преступник, а в Украине — как «герой» и «борец за самостийность», и такое восприятие укоренено в глубинных структурах коллективной исторической памяти, которые П. Бурдьё описывает через понятие габитуса. «Места памяти» (памятники Бандере в Украине, мемориалы жертв Волынской резни в Польше) выступают не просто символическими объектами, а пространством борьбы между различными социальными группами и государствами за контроль над интерпретацией прошлого как символическим капиталом и позиции в социальном поле в контексте крупного геополитического противостояния.

The additional file for this article can be found as follows: