1. Введение

Творчество М.М. Бахтина занимает в истории русской мысли особое место именно потому, что не укладывается в границы одной дисциплины. Его обычно читают либо как теоретика романа, полифонии и диалогизма, либо как оригинального философа поступка и ответственности. Между тем внутренняя логика его наследия значительно шире этих исследовательских привычек. Она указывает на формирование особого типа рациональности, который можно определить как художественно-гуманитарный разум. Речь идет о таком способе мышления, в котором эстетическая форма не противопоставляется философии как внешняя ей область, а становится привилегированной средой выявления человека, смысла, ценности и культурной событийности. Именно поэтому движение бахтинской мысли от ранних эстетико-философских построений к зрелым культурологическим интуициям следует рассматривать не как тематическое смещение, а как последовательное раскрытие единого проекта.

Актуальность подобной постановки вопроса связана с тем, что современная философия культуры вновь обращается к проблемам диалога, символической множественности, историчности смысла и границ монологического разума. В этом контексте Бахтин оказывается важен не только как классик литературоведения, но и как мыслитель, предложивший модель гуманитарного познания, в которой понимание, событие, слово и культура образуют внутренне связанную архитектонику. Не случайно в новейших интерпретациях подчеркивается, что поздняя известность Бахтина долго заслоняла фундаментальную роль его ранних текстов по философской антропологии и эстетике, где уже содержится ключ к целому его наследия [6]. В другой работе отмечается, что Бахтин не спешил именовать свою систему «философией диалога», предпочитая формулы «нравственная философия» и «эстетика словесного творчества», хотя именно его идеи вошли в состав этого широкого философского направления [7].

Цель статьи состоит в том, чтобы показать, каким образом бахтинская эстетика словесного творчества перерастает в философию культуры и почему это перерастание следует понимать как развертывание особой формы разума, ориентированной не на отвлеченное тождество понятий, а на событийную полноту человеческого бытия в слове и культуре. Научная новизна работы связана с интерпретацией бахтинского наследия через категорию «художественно-гуманитарного разума», позволяющую связать раннюю философию поступка, эстетические построения 1920-х годов и поздние культурфилософские идеи о диалоге, хронотопе и «большом времени».

2. Основные результаты

Ранний Бахтин исходит из критики отвлеченного теоретизма, который не в состоянии схватить единственность и невосполнимость человеческого участия в бытии. Именно здесь складывается то напряжение между живым событием и обезличенной схемой, которое затем будет сопровождать всю его мысль. А.А. Гусейнов, интерпретируя бахтинскую нравственную философию, подчеркивает, что формула «быть — значит поступать» выражает не частный этический тезис, а исходное онтологическое убеждение мыслителя [1, С. 5]. В продолжении этой логики он пишет, что первая философия у Бахтина приобретает нравственный характер именно потому, что человеческое существование не может быть понято вне ответственного акта участия [2, С. 65]. Уже на этом этапе видно, что Бахтин ищет такой тип мышления, который был бы способен удерживать конкретность, ценностную вовлеченность и событийность без растворения их в абстракции.

Однако путь к этой задаче проходит у него через эстетику. На первый взгляд здесь возникает парадокс: почему философия, претендующая на осмысление бытия человека, обращается к художественной форме? Ответ заключается в том, что для Бахтина именно в эстетическом отношении обнаруживается структура человеческой вненаходимости, соотнесенности с другим и формы завершения. Художественное не сводится у него к области прекрасного или к описанию литературных приемов. Оно становится моделью выявления человека как существа, существующего на границе между внутренним переживанием и внешним смысловым оформлением. В этом контексте особенно показательна современная оценка раннего трактата «Автор и герой в эстетической деятельности». Н. Бруффаэртс и С.А. Москвичева приводят характеристику, согласно которой бахтинская мысль есть «философия творения, размышление о тайнах, присущих тому, как Бог создает людей и как люди создают себя», причем литературное авторство выступает здесь парадигмой более общего акта созидания [6, С. 68]. В этой формуле содержится принципиально важный момент: эстетика словесного творчества у Бахтина оказывается не приложением к литературе, а способом философского мышления о человеке.

Отсюда возникает и особый статус слова. Бахтин мыслит словесное творчество не как один из культурных жанров наряду с другими, а как пространство, в котором с максимальной отчетливостью раскрывается человеческая событийность. Слово у него не вещь и не нейтральный знак. Оно изначально обращено, ответно, насыщено чужими голосами и ценностными интонациями. Поэтому гуманитарное познание не может строиться по образцу естественнонаучного наблюдения. Его предмет не молчит. Он говорит, отвечает, вступает в отношения, сохраняет следы других голосов. Именно в этом смысле Бахтин позднее утверждал, что человека нельзя изучать как «безгласную вещь» и что понимание в гуманитарных науках имеет диалогическую природу. В современной бахтиноведческой литературе это обстоятельство все чаще рассматривается как признак не просто литературоведческой методологии, а более широкой философии гуманитарного знания [10].

На этом фоне становится яснее, почему эстетика словесного творчества постепенно перерастает у Бахтина в философию культуры. Если слово всегда уже находится в пространстве чужих голосов, жанровых ожиданий, ценностных горизонтов и исторической памяти, то и культура должна мыслиться не как совокупность завершенных форм, а как живая среда соотнесенности и смыслового ответа. Диалог в таком случае перестает быть частным приемом литературного анализа и становится онтологической и культурной категорией. В. Т. Фаритов, характеризуя философские аспекты бахтинского творчества, связывает их с «онтологией трансгрессии», то есть с постоянным выходом за границы замкнутой самотождественности [5, С. 140]. Эта формула продуктивна для нашей темы, поскольку художественно-гуманитарный разум у Бахтина действительно строится как разум перехода, границы, встречи с другим. Он не отменяет форму, но понимает ее как открытую, обращенную и незавершимую.

Поэтому бахтинская эстетика имеет культурфилософское продолжение не вопреки своей литературной конкретности, а благодаря ей. Исследование романа, полифонии, смеховой культуры или хронотопа есть у Бахтина не уход от философии, а изменение ее языка. И. Дворкин справедливо замечает, что обращение Бахтина к словесному искусству было связано не только с внешними историческими обстоятельствами, но и с внутренней логикой его мышления, для которого именно вербальное искусство стало способом выразить уже сложившиеся философские основания [7]. В этой точке можно говорить о формировании художественно-гуманитарного разума как особой эпистемической установки. Такой разум не отказывается от понятийности, но признает, что истина человека и культуры не исчерпывается понятийной фиксацией. Она раскрывается в событии смысла, где встречаются голос, форма, адресованность и историческая дистанция.

Это особенно заметно в бахтинской концепции диалогизма. В популярных интерпретациях диалогизм нередко сводится к коммуникации между субъектами или к признанию плюрализма точек зрения. Но в действительности у Бахтина он имеет гораздо более глубокий смысл. Диалог — это не просто обмен репликами, а форма бытия смысла, который не совпадает с самим собой и не может быть окончательно замкнут в одном сознании. В статье о диалогической теории Бахтина как форме взаимодействия культур подчеркивается, что для него диалог проявляется и между различными знаковыми системами, а потому является собственно культурным феноменом [10]. Тем самым эстетика словесного творчества выводит к идее культуры как пространства незавершимых смысловых отношений.

С этим напрямую связано и бахтинское понимание хронотопа. Первоначально эта категория разрабатывается в анализе романа, но ее значение быстро выходит за пределы поэтики. Хронотоп позволяет увидеть, что культура организует опыт не только через значения, но и через определенные формы сплетения времени и пространства, в которых человек осознает себя и других. В более поздних исследованиях хронотоп закономерно стал использоваться для анализа нарративных и культурных форм за пределами собственно литературоведения. Дж. Лоусон пишет, что хронотоп раскрывает пространственно-временную основу нарративов, претендующих на истинностную значимость [8, С. 384]. Для нашей темы существенно то, что подобное расширение было бы невозможно, если бы бахтинская теория оставалась только эстетикой в узком смысле. На деле она уже содержит философию культурной формы, в которой художественное выступает моделью организации человеческого мира.

То же можно сказать о бахтинском анализе смеховой культуры и карнавала. Здесь перед нами не просто историко-литературная реконструкция ренессансной народной культуры. Бахтин обнаруживает особый режим культурной истины, в котором официальные иерархии, завершенные идентичности и дистанции между высоким и низким временно снимаются. Карнавал важен для него потому, что демонстрирует принципиальную незавершенность человека и культуры, их подвижность, телесность и открытость становлению. Современные интерпретации этой темы подчеркивают, что карнавальное у Бахтина нельзя сводить к празднику нарушения норм; оно связано с более глубокой критикой закрепощенной формы и с поиском исторически действенного образа коллективной свободы [9]. Следовательно, и здесь эстетическая категория перерастает в культурфилософскую.

Отдельного внимания заслуживает вопрос о метафизическом статусе бахтинской мысли. Иногда ее описывают как принципиально антиметафизическую, поскольку она направлена против завершенных систем и отвлеченного монизма. Однако точнее было бы говорить о своеобразной «пограничной» метафизике, которая избегает жесткой системности, но не отказывается от предельных вопросов о бытии, личности, истине и культуре. В.В. Сербиненко, размышляя о присутствии и отсутствии русской метафизики, замечает, что обращение к Бахтину позволяет увидеть возможность философствования, в котором «чисто философские» вопросы не исчезают, хотя и ставятся вне традиционной спекулятивной схемы [3, С. 136]. В этом смысле «художественно-гуманитарный разум» Бахтина можно определить как форму метафизически нагруженного гуманитарного мышления, где предельное открывается через эстетическое, а культурное — через слово.

Здесь становится понятным и более позднее влияние Бахтина. Его идеи о диалогизме, авторстве, полифонии, хронотопе и смеховой культуре оказались востребованы в культурологии, философии, антропологии, исторической географии, теории медиа и социальных исследованиях. М.Г. Соколянский, сопоставляя Бахтина и Винокура, показал, что речь идет не просто о двух подходах к поэтике, а о разных моделях гуманитарной рациональности [4]. Именно эта рациональность и составляет, на наш взгляд, ядро бахтинского проекта. Ее нельзя свести ни к литературоведению, ни к отвлеченной философии. Она возникает на их пересечении и потому оказывается особенно значимой для философии культуры, которая всегда имеет дело с формами осмысленного человеческого мира, а не с безгласными объектами.

3. Заключение

Переход от эстетики словесного творчества к философии культуры в наследии М.М. Бахтина следует понимать как внутренне закономерное развертывание единого мыслительного проекта. Его основой является не заимствование философией отдельных литературоведческих понятий и не превращение поэтики в универсальный язык описания культуры. Речь идет о формировании художественно-гуманитарного разума, способного мыслить человека, слово и культуру в их событийной, ценностной и диалогической взаимосвязи.

Такой разум строится на нескольких принципиальных установках. Он исходит из первичности ответственного участия перед отвлеченной схемой, признает слово привилегированной формой гуманитарной реальности, понимает истину как возникающую в пространстве обращенности и не допускает окончательного завершения личности и культуры. Именно поэтому эстетические категории у Бахтина неизбежно перерастают в культурфилософские. Автор и герой, полифония, хронотоп, диалог, карнавал, смеховая культура — все эти понятия описывают не только художественные явления, но и фундаментальные режимы человеческого бытия в культуре.

The additional file for this article can be found as follows: