1. Введение

Конституционная эволюция российского федерализма представляет собой одну из наиболее динамичных и дискуссионных областей современного государственного строительства. С момента распада Советского Союза и принятия Конституции Российской Федерации в 1993 году, страна прошла путь от провозглашения принципов федеративного устройства до формирования модели, характеризующейся значительной централизацией государственной власти. Как отмечает исследователь, «централизация происходит также и в рамках вполне демократических процедур, когда федеральный центр через финансовые рычаги и стандартизацию публичных услуг ограничивает реальную автономию субнациональных властей» [7].

Однако в научной литературе доминируют политологические обзоры этой централизации, тогда как комплексный институционально-правовой анализ ее ключевых механизмов, особенно в контексте пост-2020 реальности, остается недостаточным. Происходит поиск различных формул, позволяющих урегулировать интересы центра и интересы регионов (причем многих и разных). Ряд исследователей подчеркивает, что усиление роли федерального центра в федеративных отношениях выступает не только результатом политического выбора, но и инструментом обеспечения национальной безопасности и управляемости сложной многоуровневой системы. Так, Е.М. Бухвальд [4] рассматривает совершенствование экономико‑правовых основ российского федерализма как ключевое направление укрепления национальной безопасности, предполагающее концентрацию важнейших полномочий на федеральном уровне. С.В. Бирюков [3], анализируя современный федерализм, указывает, что закрепление исключительных полномочий федерации по вопросам общегосударственного значения и вертикальное подчинение исполнительной власти обусловлены необходимостью сохранения целостности и устойчивости государства. В ряде работ подчеркивается, что централизация, реализуемая через единую систему публичной власти, рассматривается как фактор укрепления национальной безопасности и координации действий органов всех уровней [10]. Данное исследование исходит из гипотезы, что итогом этой эволюции является не классическая унитарная модель и не «имитационный федерализм», а специфическая форма «централизованного управленческого федерализма», где формальные институты федерации сохраняются, но встраиваются в жесткую вертикаль «единой системы публичной власти».В этом контексте важно учитывать, что «в целом уровень централизации бюджетной системы РФ достаточно высокий — около 90%, при этом за 10-летний период наблюдается снижение этого значения... В пандемийный период произошло снижение уровня самостоятельности территориальных бюджетов на 14%» [12]. Более того, современные ученые подчеркивают, что «единая система публичной власти... предполагает не просто координацию, а иерархическую соподчиненность органов всех уровней, что ставит под вопрос классическое понимание региональной автономии» [14].

Актуальность исследования обусловлена продолжающимися конституционными преобразованиями, кульминацией которых стала реформа 2020 года, существенно изменившая конфигурацию федеративных отношений. Такого рода изменения, в частности, закрепили концепцию «единой системы публичной власти», что требует детального правового анализа. Для адекватной оценки современного состояния недостаточно констатации факта централизации, необходим анализ того, как новые конституционные принципы (верховенство российской Конституции, единая система публичной власти) трансформируют практику разграничения полномочий и институты регионального управления.

Кроме того, геополитические вызовы и логика управления сложным государством объективно стимулируют централизацию, однако научная дискуссия зачастую остается в плоскости дихотомии «федерация и унитаризм». Настоящее исследование предлагает сместить фокус на анализ конкретных инструментов управления асимметрией (бюджетных, кадровых, законодательных) и их эффективности с точки зрения обеспечения как национальной целостности, так и регионального развития.

Область проблемного поля и научная новизна исследования охватывает комплекс противоречий, а также попытку их системного анализа с привлечением актуальных данных. К ним относятся:

– противоречие между формально закрепленными в Конституции принципами равноправия субъектов и их фактической асимметрией, усилившейся в последнее десятилетие;

– противоречие между декларируемым разграничением полномочий и реальным усилением федерального контроля через новые механизмы «единой системы» [9];

– противоречие между потребностью в региональной самостоятельности и доминированием финансовой зависимости от центра (анализ бюджетной статистики Минфина РФ за 2015–2023 гг.) [17].

В контексте этих противоречий научная новизна работы заключается в попытке операционализации понятия «централизованный управленческий федерализм» через анализ трех ключевых измерений:

1) бюджетно-фискального (с углубленной дифференциацией регионов по группам);

2) административно-управленческого (включая муниципальный уровень);

3) законодательно-нормативного (с привлечением практики Конституционного Суда РФ).

Целью данной статьи является не просто хронологический обзор, а комплексный институциональный анализ конституционной эволюции российского федерализма, направленный на выявление системообразующих механизмов перехода к модели централизованного управленческого федерализма.

В рамках исследования планируется:

1) выявить и проанализировать ключевые этапы данной эволюции с акцентом на изменения после 2020 года;

2) провести системный сравнительно-правовой анализ ключевых институтов российской модели с опытом других федераций (на примере Германии и Индии) с привлечением зарубежных доктринальных источников;

3) на основе открытых статистических данных оценить степень финансовой и законодательной автономии субъектов РФ в разрезе различных групп регионов;

4) проанализировать механизмы интеграции местного самоуправления в единую систему публичной власти и стратегии адаптации региональных элит;

5) дать авторскую оценку устойчивости и перспектив выявленной модели.

Методологической основой исследования послужит системный подход, а также сравнительно-правовой, историко-правовой и функциональный методы. В отличие от многих предшествующих работ, в данной статье сравнительно-правовой метод будет применен для сопоставления институтов российского федерализма (напр., Совета Федерации, порядка формирования глав регионов, механизмов бюджетного выравнивания, роли конституционного правосудия) с аналогами в зарубежных федерациях. Функциональный метод позволит оценить, как изменились реальные функции этих институтов. Эмпирическую базу составят данные официальной статистики (Росстат, Минфин, Минюст), тексты нормативно-правовых актов, а также правовые позиции Конституционного Суда РФ и зарубежные монографические исследования.

2. Основные результаты

Начало 1990-х годов в России ознаменовалось глубокими трансформациями, связанными с распадом Советского Союза. В этот период, именуемый «парадом суверенитетов», республики в составе РСФСР активно принимали декларации о государственном суверенитете, что создавало вызовы для территориальной целостности страны. Подписанный 31 марта 1992 года Федеративный договор стал не столько решением, сколько индикатором глубокого кризиса, юридически оформившим асимметрию как метод сохранения единства на переходный период [13]. Этот документ заложил основы так называемого «договорного федерализма», который, однако, не представлял собой целостной модели, а был совокупностью индивидуальных политических сделок.

Принятие Конституции Российской Федерации 1993 года предприняло попытку преодоления этой стихийной асимметрии через формальное закрепление равноправия субъектов (ст. 5). Однако, как показывает анализ законодательства того периода, конституционные нормы немедленно вступили в противоречие с практикой заключения двусторонних договоров о разграничении полномочий. Эти договоры, число которых к концу 1990-х гг. превысило полсотни, на деле создавали правовой хаос, подрывая принцип единства экономического и правового пространства [8]. Таким образом, данный этап можно охарактеризовать как период формального конституционного федерализма при фактическом доминировании договорно-политической асимметрии, что продемонстрировало риски чрезмерной децентрализации для управляемости государством.

2.1. Инструменты строительства «вертикали власти» (2000-е – 2010-е годы): от асимметрии к унификации

С начала 2000-х годов вектор развития резко изменился в сторону системной централизации. Этот процесс был обусловлен необходимостью преодоления дезинтеграционных тенденций и восстановления управляемости и снижения рисков распада федерации в условиях острых социально‑экономических и межнациональных конфликтов. В ряде работ централизационные меры трактуются как оправданный ответ на вызовы национальной безопасности и как способ обеспечить минимально необходимые стандарты управляемости в регионах с низким институциональным потенциалом. В отличие от описательного подхода, принятого в литературе, целесообразно проанализировать эту централизацию как внедрение взаимосвязанного набора управленческих инструментов:

1. Административно-территориальный инструмент. Создание федеральных округов и института полномочных представителей Президента не просто изменило карту, а создало внеконституционный уровень промежуточного контроля, дублирующий и контролирующий деятельность региональных властей [2].

2. Политико-кадровый инструмент. Реформа Совета Федерации (замена глав регионов и законодателей на назначенных представителей) лишила субъекты Федерации прямого представительства на федеральном уровне, трансформировав верхнюю палату из «палаты регионов» в фильтрующий и легитимирующий орган. Отмена прямых выборов глав регионов в 2004 году и последующее введение сложного «муниципального фильтра» (с 2012 г.) фактически передали ключевые кадровые решения в компетенцию федерального центра, сделав губернаторов элементом исполнительной вертикали, а не региональной политической власти [5]. Эволюция этого механизма, как отмечает К.С. Иналкаева [6], продолжилась: законодательство предоставило регионам альтернативные способы замещения должности высшего должностного лица.

Так, согласно действующей редакции Федерального закона от 21.12.2021 № 414‑ФЗ (ред. от 28.12.2025) «Об общих принципах организации публичной власти в субъектах Российской Федерации», высшее должностное лицо субъекта РФ может избираться как непосредственно гражданами РФ на основе всеобщего, равного и прямого избирательного права, так и депутатами законодательного органа данного субъекта при условии, что соответствующая модель закреплена законом субъекта [19]. При этом ч. 2 ст. 23 ограничивает круг политических партий, имеющих право вносить кандидатуры, в данном случае речь идет о партиях, представленных в Государственной Думе или в законодательном органе субъекта, что существенно сужает спектр возможных претендентов и усиливает роль партий, уже интегрированных в федеральное политическое поле. Дополнительным инструментом централизации выступает унификация электорального цикла. Часть 9–11 ст. 23 жестко привязывают дату голосования к единому дню голосования (второе воскресенье сентября) либо ко дню выборов депутатов Государственной Думы, что синхронизирует региональные кампании с федеральной повесткой и снижает возможности для самостоятельной электоральной стратегии субъектов. В то же время закон сохраняет элементы конституционной асимметрии, вписывая их в унифицированную рамку.

Так, ст. 24 414‑ФЗ специально регулирует особенности избрания высшего должностного лица автономного округа, входящего в состав области. «Матрешечная» конструкция двойного субъекта (область + автономный округ) приводит к тому, что механизмы формирования высшей власти в таких территориях зависят не только от федеральных установок, но и от согласования интересов между двумя уровнями региональной элиты. Это создает пример управляемой асимметрии: юридически закрепленной особости, которая, однако, встроена в общую вертикаль «единой системы публичной власти» и не подрывает ее целостности. Таким образом, несмотря на формальное разнообразие процедур, ключевые кадровые решения остаются под контролем федерального центра, что окончательно интегрировало губернаторский корпус в жесткую вертикаль «единой системы публичной власти».Конституционный Суд РФ, в частности в Постановлении от 01.12.2015 № 30‑П, подчеркивал, что единство системы публичной власти предполагает определенную степень интеграции и координации, включая участие Президента РФ в формировании высших исполнительных органов регионов, что не противоречит принципам федерализма [22].

Дальнейшее развитие данного подхода получило с принятием Федерального закона от 28.12.2025 № 505-ФЗ «О внесении изменений в статью 21 Федерального закона “Об общих принципах организации публичной власти в субъектах Российской Федерации”». Указанным законом статья 21 дополнена положением, закрепляющим право высшего должностного лица субъекта РФ принимать решение о временном осуществлении федеральными органами исполнительной власти отдельных полномочий органов исполнительной власти субъекта РФ в случае введения на территории региона режима повышенной готовности или чрезвычайной ситуации, а также при возникновении обстоятельств, угрожающих национальной безопасности. Данная новелла существенно расширяет возможности федерального вмешательства в региональную компетенцию и, по сути, легитимирует оперативное перераспределение управленческих функций в пользу центра в условиях кризисных ситуаций. Тем самым законодатель продолжает курс на усиление вертикальной интеграции публичной власти, закрепляя механизмы экстраординарного административного реагирования.

3. Фискально-бюджетный инструмент. Наиболее действенным механизмом централизации стала бюджетная реформа. Принятие Бюджетного и Налогового кодексов привело к концентрации основных доходных источников в федеральном бюджете. Как показывает анализ данных Министерства финансов РФ, доля собственных доходов в консолидированных бюджетах субъектов РФ неуклонно снижалась, в то время как зависимость от федеральных трансфертов (дотаций, субсидий, субвенций) росла (см. Таблицу 1). Это создало систему жесткой финансовой зависимости, где регионы стали не самостоятельными акторами, а администраторами выделенных средств.

Анализ динамики финансовой автономии позволяет выделить несколько критических аспектов, подтверждающих свертывание бюджетной самостоятельности регионов:

1. Трансформация структуры трансфертов. Ключевым индикатором централизации является не только объем финансовой помощи, но и ее характер. Наблюдается устойчивый рост доли целевых трансфертов (субсидий, субвенций и иных межбюджетных трансфертов) в общем объеме МБТ — с 55% в 2018 году до 63,3% в 2024 году. В отличие от дотаций, которые регионы могут расходовать по своему усмотрению, целевые средства жестко привязаны к федеральным приоритетам (национальным проектам), что лишает региональные власти возможности проводить независимую социально-экономическую политику.

В научной среде подчеркивается, что «в развитии экономического суверенитета субъектов РФ... определен курс на уменьшение доли нецелевых [трансфертов]... и увеличение доли целевых бюджетных трансфертов (субсидий и субвенций)» [11]. При этом «бюджетный федерализм в России на современном этапе трансформируется в инструмент прямого государственного управления, где межбюджетные трансферты выполняют роль не столько выравнивания, сколько контроля» [7].

2. Эффект «пандемийного шока». 2020 год стал точкой максимального падения коэффициента автономии (до 74,67%), когда федеральный центр взял на себя основную нагрузку по финансированию антикризисных мер. Созданные в этот период механизмы жесткого контроля и распределения средств сохранились и в последующие годы, закрепив зависимость регионов от федеральных субсидий.Современные исследования подтверждают, что «несмотря на статистический рост бюджетной самостоятельности регионов, реальные возможности субъектов сокращаются из-за все большей зависимости направлений расходов от целевых межбюджетных трансфертов» [5]. Кроме того, «проблема необеспеченных мандатов остается ключевым барьером для развития реального федерализма в России, превращая субъекты федерации в исполнителей федеральной воли».

3. Механизм софинансирования. Рост доли субсидий вынуждает регионы отвлекать собственные средства на софинансирование федеральных программ. Это создает ситуацию, при которой формальный рост собственных доходов (ННД) не ведет к росту реальной автономии, так как значительная часть этих доходов уже «зарезервирована» под обязательства перед федеральным центром.Как указывают эксперты, «в текущих социально-экономических условиях крайне важно уделить внимание поиску новых источников доходов региональных бюджетов, так как существующая модель управления расходами в значительной степени ориентирована на выполнение федеральных установок» [1]. Это подтверждает тезис о том, что «современные институционально-правовые механизмы бюджетного федерализма в РФ направлены на унификацию регионального пространства в угоду общей управляемости системы» [8].

Однако анализ средних показателей (по стране в целом) маскирует колоссальную дифференциацию между субъектами. Для выявления реальной асимметрии целесообразно рассмотреть стратификацию регионов по уровню их бюджетной обеспеченности.

Данные таблицы 2 демонстрируют, что формально высокая доля собственных доходов в среднем по РФ достигается за счет небольшой группы регионов-доноров (г. Москва, Тюменская область, ХМАО и др.), которые обладают значительной фискальной автономией. В то же время для большинства высокодотационных субъектов (республики Северного Кавказа, некоторые регионы Сибири и Дальнего Востока) финансовая зависимость от центра является критической. Примечательно, что даже для регионов-доноров доля целевых трансфертов в получаемой ими федеральной помощи остается значительной, что указывает на стремление центра контролировать направления использования средств даже в финансово благополучных территориях. В высокодотационных же регионах преобладание целевых трансфертов (свыше 75%) превращает их бюджеты в инструмент жесткого административного управления, практически лишая региональные власти возможности для маневра. Эта «управляемая асимметрии» является ключевой характеристикой современного этапа.

Кульминацией и юридическим оформлением предшествующей эволюции стала конституционная реформа 2020 года. Ее значение выходит за рамки отдельных поправок; она закрепила новую философию государственного устройства. Как указывалось ранее, «приоритеты бюджетной политики в области доходов... свидетельствуют о сворачивании бюджетного стимулирования и переходе бюджетно-налоговой политики к нейтральному характеру относительно регионов» [1]. Ключевым нововведением стало конституционное закрепление понятия «единая система публичной власти» (ст. 132 Конституции РФ в новой редакции). В отличие от предыдущих исследований, акцентирующих политический аспект, в данной работе предлагается правовой анализ последствий этой новации:

1. Стирание конституционной грани между государственной властью и местным самоуправлением, что теоретически позволяет федеральному центру через законы напрямую выстраивать вертикаль управления до муниципального уровня.

2. Расширение полномочий федеральных органов в сфере совместного ведения, что фактически, как показывает анализ поправок к ст. 72 и 76 Конституции, дает им право устанавливать «основы» и «общие принципы» практически по любому вопросу, предельно сужая поле для самостоятельного регулирования субъектами.

3. Закрепление приоритета российского законодательства над решениями межгосударственных органов, что изолировало российскую модель федерализма от потенциального влияния международных правовых стандартов в области региональной автономии.

Полагаем, эти изменения не являются корректировкой, а представляют собой смену парадигмы: от конституционной модели разделенной власти к модели интегрированной иерархии, где все уровни публичной власти концептуально объединены в одну систему с общим центром управления [7].

Особого внимания требует интеграция местного самоуправления (МСУ) в эту систему. Конкретные механизмы включения муниципалитетов в вертикаль власти реализуются через несколько каналов:

1. Финансовый механизм

Муниципальные образования, особенно сельские поселения, стали еще более зависимы от региональных властей. Значительная часть налоговых доходов аккумулируется на региональном уровне, а затем распределяется вниз в виде субвенций и субсидий, часто целевых. Это создает ситуацию, когда главы муниципалитетов заинтересованы не столько в развитии собственной налоговой базы, сколько в лояльности региональному руководству для получения трансфертов.

2. Организационный механизм

Федеральный закон № 414-ФЗ [19] прямо закрепляет, что органы МСУ входят в единую систему публичной власти и взаимодействуют с органами госвласти. На практике это вылилось в усиление контроля: широкое распространение получила практика удаления глав муниципалитетов в отставку по инициативе губернаторов, а также заключение соглашений между региональными и муниципальными властями о передаче полномочий, что часто приводит к фактическому огосударствлению МСУ.

3. Нормативный механизм

Конституционный Суд РФ в своих решениях, например, в Постановлении от 01.12.2015 № 30-П, последовательно проводил линию на интеграцию МСУ в систему государственного управления, обосновывая это необходимостью решения общенациональных задач. Эта тенденция получила логическое завершение в конституционной поправке 2020 года, легитимировавшей фактически сложившуюся вертикаль.Таким образом, именно на муниципальном уровне, наиболее близком к населению, централизация проявляется наиболее остро и болезненно, лишая граждан реального влияния на решение местных вопросов.

Усиление финансово-контрольных механизмов в 2024–2025 годах. Федеральный закон от 29.11.2024 № 471-ФЗ «О внесении изменений в Бюджетный кодекс Российской Федерации и отдельные законодательные акты Российской Федерации» [20] ввел дополнительные ограничения для высокодотационных регионов. В частности, расширен перечень условий предоставления межбюджетных трансфертов, установлены требования к обязательному согласованию с Министерством финансов РФ проектов региональных бюджетов и программ государственных заимствований для субъектов, в бюджетах которых доля дотаций из федерального бюджета в течение двух из трех последних отчетных лет превышала 40%. Данная мера, направленная на повышение эффективности расходования бюджетных средств, одновременно сужает поле финансовой дискреции региональных властей и закрепляет императивный контроль центра за бюджетным процессом на местах.

Еще одним значимым актом стал Федеральный закон от 12.12.2024 № 177-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации в части уточнения порядка участия органов публичной власти в формировании органов местного самоуправления» [21]. Закон конкретизирует процедуры согласования кандидатур на должности глав местных администраций и председателей контрольно-счетных органов муниципальных образований с высшим должностным лицом субъекта РФ. Фактически он распространяет кадровую вертикаль на ключевые позиции муниципального уровня, усиливая интегрированность местного самоуправления в единую систему публичной власти и сокращая автономию муниципалитетов в кадровых вопросах.

Таким образом, именно на муниципальном уровне, наиболее близком к населению, централизация проявляется наиболее остро и болезненно, лишая граждан реального влияния на решение местных вопросов.

После 2020 года обозначенные тренды получили дальнейшее развитие.

Анализ текущей практики позволяет вычленить действующие механизмы модели, которая была обозначена во введении как «централизованный управленческий федерализм».

1. Бюджетный механизм сохраняет и усиливает тренд на централизацию финансов. Новые инструменты, такие как «бюджетные правила» для регионов и целевые федеральные программы с жесткими KPI, превращают региональные бюджеты в инструмент реализации федеральных приоритетов, а не отражение местных потребностей.

2. Кадровый механизм закреплен в законе от 31.07.2025 № 414-ФЗ, который не просто предлагает альтернативу выборам, а формализует полный контроль федерального центра: процедура наделения полномочиями в любом случае инициируется Президентом РФ. Параллельно действует система «губернаторского кадрового резерва» и регулярной оценки эффективности, что делает статус главы региона полностью зависимым от решений центра.

3. Законодательный механизм проявляется в мониторинге реестра регионального законодательства Минюста РФ, который показывает устойчивую тенденцию к снижению числа законодательных инициатив субъектов, принятых Государственной Думой, и увеличению числа протестов прокуратуры на региональные законы. Это свидетельствует о сворачивании реального, а не декларативного, нормотворчества на региональном уровне.

4. Региональная перспектива и стратегии адаптации. Было бы упрощением полагать, что региональные элиты являются лишь пассивными объектами централизации. Анализ их поведения позволяет выделить несколько стратегий адаптации к новым условиям:

- технократическое подчинение. Большинство губернаторов, особенно назначенных из числа федеральных чиновников или менеджеров госкорпораций, воспринимают регион как объект управления и проект. Их ключевая задача — выполнение KPI, установленных центром (по вводу жилья, инвестициям, социально-экономическим показателям). Это создает слой менеджеров, а не политиков;

- политический торг и использование асимметрии. Отдельные, наиболее сильные регионы (Татарстан, Чечня, Москва, Тюменская область) сохраняют потенциал для непубличного торга с центром. Инструментом торга выступает либо лояльность и стабильность (в случае с республиками Северного Кавказа), либо экономическая мощь и налоговые отчисления (регионы-доноры). Результатом такого торга становятся индивидуальные условия, особые режимы или «ручное управление» в решении конкретных проблем, что лишь усиливает фактическую асимметрию, но не ставит под сомнение систему в целом;

- институциональная инерция и имитация. В регионах со слабыми элитами происходит сворачивание собственной законотворческой деятельности и замена ее реализацией федеральных программ. Региональные парламенты превращаются в декоративные институты, а оппозиция либо отсутствует, либо носит имитационный характер. Главной стратегией выживания для таких элит становится демонстрация лояльности.

Таким образом, региональные власти, за редким исключением, не столько сопротивляются централизации, сколько адаптируются к ней, используя сохранившиеся неформальные каналы и асимметрию своего положения для защиты локальных интересов.

Для преодоления методологической ограниченности и более точной оценки уникальности российской траектории целесообразно обратиться к сравнению с двумя моделями федерализма.

Таким образом, сопоставление с германской и индийской моделями позволяет выявить специфику российского федерализма. В Германии кооперация и судебная защита прав земель создают реальную систему сдержек и противовесов. В Индии конституционная асимметрия служит инструментом учета разнообразия. В России же кооперация уступает место централизованной субординации, а асимметрия не закрепляется как устойчивый правовой механизм, а проявляется как неравенство возможностей в рамках жесткой вертикали.

Итак, современный российский федерализм, пройдя путь от дезинтеграционной асимметрии к унификации и далее к конституционной интеграции в «единую систему», эволюционировал в уникальную модель. Ее суть — в стратегической централизации всех ключевых рычагов (финансы, кадры, законодательная инициатива) при сохранении формального институционального каркаса федерации и децентрализации исполнения, что позволяет определять ее как «централизованный управленческий федерализм».

3. Заключение

Проведенный анализ конституционной эволюции российского федерализма позволяет сделать ряд выводов, выходящих за рамки простой констатации централизации и предлагающих ее системную интерпретацию.

1. Эволюция носила нелинейный, но целеустремленный характер, последовательно смещая баланс от политико-договорной асимметрии (1990-е) к системной административно-финансовой унификации (2000–2010-е) и, наконец, к конституционно-правовой интеграции всех уровней публичной власти (после 2020 г.). Каждый этап был реакцией на вызовы предыдущего: угроза дезинтеграции была преодолена путем демонтажа «договорного федерализма», а риски управленческой неэффективности — через создание жесткой «вертикали власти», которая в итоге была легитимирована как конституционная норма «единой системы публичной власти».

2. Современное состояние российского федерализма наиболее адекватно описывается предложенной в исследовании концепцией «централизованного управленческого федерализма». Его отличительными чертами, выявленными в ходе анализа, являются:

- стратегическая централизация ключевых прерогатив (фискальная, кадровая, нормотворческая политика) при децентрализации исполнения, ответственности и отчетности;

- трансформация формальных институтов федерализма (Совет Федерации, конституции/уставы субъектов, собственное законодательство) из инструментов разделения власти в элементы легитимации, коммуникации и административного управления в рамках единой вертикали;

- доминирование управленческих практик и внеконституционных инструментов (институт полпредов, федеральные округа как уровень контроля, система KPI для губернаторов) над классическим конституционным разграничением предметов ведения и полномочий.

При этом анализ бюджетной статистики в разрезе групп регионов показывает, что за фасадом формального равноправия скрывается глубокая и нарастающая «управляемая асимметрия», где степень свободы региона напрямую зависит от его лояльности центру и экономической значимости.

3. Сравнительный анализ подтверждает уникальность российской траектории. В отличие от германской кооперации или индийской стабильной асимметрии, российская модель основана на последовательной замене политического торга и правовой автономии на управленческую субординацию и унификацию. Российская модель игнорирует принцип «федеративной верности» как взаимного обязательства центра и регионов, заменяя его принципом административной лояльности регионов центру. Это позволяет говорить не об «имитации» федерализма, а о формировании его новой, специфической формы, где федеративная структура используется прежде всего как административно-территориальная основа для реализации политики центра.

4. Интеграция местного самоуправления в единую систему публичной власти завершила формирование вертикали, пронизывающей все уровни территории. Муниципалитеты, лишенные финансовой и организационной самостоятельности, стали низовым звеном государственного управления, что окончательно размывает конституционные основы местного самоуправления как института гражданского общества.

5. Региональные элиты, за редким исключением, демонстрируют не сопротивление, а адаптацию к централизации. Их стратегии варьируются от технократического исполнения федеральных KPI до использования сохранившихся неформальных каналов для защиты локальных интересов. Эта адаптация, однако, не ведет к восстановлению институтов федерализма, а лишь консервирует сложившуюся иерархию.

6. Перспективы и риски модели носят системный характерВ краткосрочной и среднесрочной перспективе «централизованный управленческий федерализм» демонстрирует высокую эффективность в обеспечении политической стабильности, консолидации ресурсов и быстрой мобилизации. Данная логика корреспондирует положениям Стратегии национальной безопасности Российской Федерации, утвержденной Указом Президента РФ от 02.07.2021 № 400 [15], исходящей из необходимости консолидации усилий органов публичной власти для защиты национальных интересов и территориальной целостности. Однако выявленные в исследовании долгосрочные риски связаны с подавлением эндогенных источников регионального развития: снижение инновационного потенциала и инвестиционной привлекательности регионов из-за угасания самостоятельности, накопление скрытых социально-экономических дисбалансов, а также возможная деградация управленческих кадров на местах в условиях отсутствия реальной политической ответственности перед местными сообществами.Таким образом, оценка централизации в российском федерализме не сводится к простой дихотомии : с одной стороны, она создает условия для поддержания территориальной целостности и управляемости в условиях нестабильной внешней и внутренней среды, с другой – порождает долгосрочные угрозы стагнации регионального развития и эрозии автономии.

Итак, фундаментальный вопрос о будущем российского федерализма заключается не в возврате к модели 1990-х годов, а в способности системы развивать «управляемую асимметрию» — находить гибкие, прагматичные формы делегирования полномочий и ресурсов в рамках общей централизованной рамки, преодолевая унификацию и давая регионам и муниципалитетам пространство для инициативы, не разрушающее единство. Устойчивость государства в долгосрочной перспективе будет зависеть от того, удастся ли совместить логику управленческой эффективности и контроля с необходимостью стимулирования региональной инициативы, обеспечивая тем самым не только единство, но и динамичное, сбалансированное развитие всех составляющих страну территорий.

The additional file for this article can be found as follows: