1. Введение

В последние десятилетия социальные сети стали неотъемлемой частью повседневной жизни, существенно трансформировав способы коммуникации, самопрезентации и социального взаимодействия. Их активное использование охватывает широкий спектр возрастных и социально-демографических групп, однако наибольшая интенсивность цифрового взаимодействия наблюдается у подростков и молодых взрослых [1]. Наряду с очевидными преимуществами — расширением социальных связей, доступом к информации и возможностями самовыражения — всё большее внимание исследователей привлекают потенциальные психологические риски, связанные с использованием социальных сетей, включая тревожность, депрессивные симптомы и нарушения самооценки [2].

Самооценка рассматривается как один из ключевых регуляторов психологического благополучия и социальной адаптации личности [3]. Эмпирические исследования показывают, что влияние социальных сетей на самооценку носит амбивалентный характер. С одной стороны, позитивная обратная связь, социальная поддержка и чувство принадлежности могут способствовать росту самооценки [4]. С другой — постоянная экспозиция идеализированных образов, демонстрация достижений и социального успеха других пользователей усиливают процессы социального сравнения, что может приводить к снижению самооценки, особенно у психологически уязвимых пользователей [5], [6], [7].

Центральным механизмом негативного влияния социальных сетей на самооценку считается феномен восходящего социального сравнения (upward social comparison), при котором индивид сопоставляет себя с более успешными, привлекательными или социально одобряемыми образами [8]. В условиях визуально ориентированных платформ такие сравнения становятся более частыми и интенсивными, а самооценка — более зависимой от внешнего одобрения и цифровых индикаторов социальной значимости (лайков, комментариев, подписчиков) [9], [10].

Ряд исследований подчёркивает, что негативные эффекты социальных сетей не являются универсальными и существенно модифицируются социально-демографическими и контекстуальными факторами. В частности, возраст, образовательный уровень, профессиональный статус, семейное положение и цели использования социальных сетей оказывают значимое влияние на характер психологических последствий цифрового взаимодействия [11], [12], [13]. Особую уязвимость демонстрируют молодые взрослые, находящиеся в процессе формирования профессиональной и социальной идентичности, а также лица, испытывающие социальную или экономическую нестабильность [14].

Несмотря на значительный объём международных исследований, в отечественной научной литературе проблема негативного влияния социальных сетей на самооценку остаётся недостаточно изученной, особенно на региональных выборках и с учётом расширенного возрастного диапазона взрослых пользователей. Большинство работ сосредоточено на подростках и студентах. Кроме того, ограниченное внимание уделяется анализу субъективного восприятия негативного влияния социальных сетей и тем стратегиям саморегуляции, которые пользователи спонтанно предлагают для снижения возможного вреда.

В этой связи актуальной научной задачей является комплексное изучение негативного влияния социальных сетей на самооценку с учётом социально-демографических характеристик пользователей, уровня самооценки и частоты использования социальных платформ, а также анализ субъективных представлений о способах минимизации негативных эффектов цифрового взаимодействия. Особый интерес представляет выявление уязвимых подгрупп пользователей, для которых социальные сети могут выступать фактором психологического риска, усиливающим уже существующие личностные и социальные уязвимости.

Целью настоящего исследования является выявление распространённости негативного влияния использования социальных сетей на личную самооценку пользователей, проживающих в Ростовской области и Республике Крым, а также анализ данного влияния в контексте социально-демографических характеристик, уровня самооценки и частоты использования социальных сетей. Полученные результаты направлены на углубление понимания психологических механизмов влияния социальных сетей и могут служить эмпирической основой для разработки профилактических и коррекционных программ в области цифрового психического здоровья.

2. Методы и принципы исследования

Исследование было выполнено в формате анонимного поперечного онлайн-опроса, проводившегося в период с 1 октября по 15 ноября 2024 года. В выборку включались пользователи социальных сетей в возрасте от 15 лет и старше, проживающие на территории Ростовской области и Республики Крым. Минимально необходимый объём выборки для указанных регионов Российской Федерации был определён в 314 респондентов при доверительном уровне 95% и предельной ошибке 5%. Набор участников осуществлялся методами снежного кома и удобной выборки [15].

2.1. Сбор данных

Исследование проводилось в двух субъектах Российской Федерации — Ростовской области и Республике Крым. Ссылка на онлайн-анкету (https://docs.google.com/forms/d/e/1FAIpQLSerpL-TvKmntoAxS6F1-CWgR8L_3sJ-EoOnEWYGGe7CVgnlHQ/viewform?usp=sf_link) распространялась через различные социальные сети. Перед началом основного этапа был организован пилотный опрос: два автора получили обратную связь от пяти добровольцев, которые оценили понятность формулировок и время заполнения анкеты. Данные пилотного тестирования в основной анализ не включались.

Анкета состояла из шести тематических блоков. Первый блок был посвящён сбору социально-демографической информации и характеристик использования социальных сетей. В него входили вопросы о поле (мужской/женский), возрасте (15–17, 18–24, 25–34, 35–44, 45–54, ≥55 лет), уровне образования (среднее, неоконченное высшее, высшее, послевузовское), семейном положении (не в браке, в браке, разведён/разведена, вдовец/вдова, в гражданском браке), профессиональном статусе (работник государственного или частного сектора, студент, школьник, пенсионер, безработный), трудовом стаже (менее 1 года, 1–3 года, 4–6 лет, 7–10 лет, более 10 лет), уровне дохода (до 20000 руб., 20000–40000 руб., 40000–60000 руб., более 60000 руб.), типе населённого пункта (город, посёлок городского типа, село), а также частоте использования социальных сетей (никогда, реже 1 раза в неделю, 1–2 раза в неделю, ежедневно, несколько раз в день).

Стоит уточнить, что деление занятости на государственный и частный сектор носило обобщённый характер и использовалось в настоящем исследовании как индикатор различий социально-экономического и институционального контекста занятости, а не конкретных профессий или условий труда. Данная классификация применялась с целью выявления возможных различий в характере социальной конкуренции, ориентации на внешние показатели эффективности и стабильности профессиональной идентичности, которые могут модифицировать субъективное восприятие социальных сравнений в цифровой среде.

Также важно разъяснить, что используемая шкала оценки доходов была ориентирована на выявление различий между группами с низким, средним и относительно высоким уровнем материального благополучия в региональном контексте исследования. Укрупнение верхней категории доходов (более 60000 руб.) было обусловлено особенностями самоотчётного онлайн-опроса и необходимостью повышения готовности респондентов к ответу на чувствительный вопрос.

Второй блок оценивал самооценку респондентов при использовании социальных сетей с помощью 10-пунктовой шкалы самоуважения Розенберга [3].

Третий блок был направлен на диагностику выраженности зависимости от социальных сетей посредством адаптированной русскоязычной версии шкалы Social Media Disorder Scale, предложенной van den Eijnden с соавт. в 2016 году [16].

Четвёртый блок позволял определить уровень тревожности, возникающей в процессе использования социальных сетей. Для оценки применялись вопросы, модифицированные на основе шкалы ситуативной тревожности Спилбергера – Ханина с учётом специфики исследования [17].

Пятый блок включал авторский диагностический модуль из пяти утверждений, направленный на изучение влияния социальных сетей на самооценку (Табл. 1). Утверждения отражали ключевые аспекты предполагаемого негативного воздействия: тенденцию к социальным сравнениям, зависимость от внешнего одобрения, давление необходимости публикаций, а также влияние социальных сетей на самооценку и образ «Я». Респонденты оценивали утверждения по 5-балльной шкале Лайкерта (1 — «полностью не согласен», 5 — «полностью согласен»). Итоговый показатель формировался путем суммирования всех пяти ответов и мог варьировать от 5 до 25 баллов. Более высокие значения указывали на более выраженное восприятие негативного влияния социальных сетей. Для интерпретации результатов применялась двухуровневая система:

1) 5–14 баллов — влияние не выявлено;

2) 15–25 баллов — влияние установлено.

Выбор порогового значения обоснован принципом интерпретации шкалы Лайкерта. Среднее значение «3» соответствует нейтральному ответу, сумма пяти нейтральных ответов составляет 15 баллов. Таким образом, показатели ниже 15 баллов свидетельствуют о преобладании несогласия с утверждениями, а значения 15 и выше — о тенденции к согласию, трактуемой как наличие влияния социальных сетей.

Заключительный, шестой блок содержал два открытых вопроса, позволяющих участникам высказать субъективное мнение о влиянии социальных сетей на эмоциональное состояние и предложить возможные способы снижения негативного воздействия (Табл. 1).

В рамках данной статьи использовались данные, собранные в первом, пятом и шестом разделах анкеты. Результаты, основанные на анализе материалов второго, третьего и четвёртого разделов (в сочетании с данными первого блока), были опубликованы ранее в других работах [18], [19]. Обобщённые результаты исследования и разработанная автором программа психологической коррекции будут представлены в диссертационной работе.

2.1.1. Этические нормы

Перед участием в исследовании респондентам предоставлялась подробная информация о целях и задачах работы, после чего они подтверждали информированное согласие. Исследование проводилось в соответствии с принципами добровольности, анонимности и конфиденциальности. Участники имели право прекратить участие на любом этапе, уведомив исследовательскую группу по указанным контактам.

2.2. Статистический анализ

Категориальные переменные описывались с использованием абсолютных и относительных частот (n, %). Для выявления статистически значимых различий применялся χ²-критерий. Значимость различий фиксировалась при p < 0,05. Для детального анализа выявленных ассоциаций дополнительно рассчитывались скорректированные остатки; значения |остатка| > 1,96 интерпретировались как статистически значимые отклонения от ожидаемых частот. Сила связи между переменными определялась с использованием коэффициента ассоциации Крамера (V), где 0 соответствовало отсутствию связи, а 1 — максимально выраженной зависимости. Статистическая обработка данных проводилась в программном пакете IBM SPSS Statistics версии 26.0 (IBM Corp., Armonk, NY, USA).

3. Основные результаты

Социально-демографическая структура выборки представлена в таблице 2. В исследовании приняли участие 314 респондентов. Женщины составили большинство — 71% (n = 223), тогда как мужчины — 29% (n = 91). Наиболее многочисленной оказалась возрастная группа 18–24 лет, доля которой достигла 53,2% (n = 167); вторая по численности группа — 25–34 года (17,8%; n = 56). С точки зрения уровня образования преобладали участники с неоконченным высшим образованием — 36,6% (n = 115), сопоставимая доля имела высшее образование — 35% (n = 110). Среднее образование указали 23,6% (n = 74) респондентов. По семейному положению большинство составили лица, не состоящие в браке — 61,5% (n = 193). Участники, состоящие в браке, составили 31,6% (n = 99); доля разведённых достигла 5,4% (n = 17), а вдовствующих — 1,5% (n = 5).

Профессиональная структура выборки характеризовалась доминированием студентов, составляющих 54,8% (n = 178). Работники частного сектора (19,7%; n = 62) и государственного сектора (17,5%; n = 55) были представлены относительно равномерно. По трудовому стажу наибольшая часть респондентов имела минимальный опыт работы: 27,7% (n = 87) — менее одного года и 32,2% (n = 101) — стаж от одного до трёх лет. Трудовой стаж 4–6 лет отметили 18,5% (n = 58), а более 10 лет — 15,6% (n = 49). Распределение по уровню дохода оказалось поляризованным: доли респондентов с доходом ниже 20000 рублей в месяц (31,5%; n = 99) и с доходом выше 60000 рублей (37,9%; n = 119) были сопоставимыми.

Наличие значительной доли респондентов с доходом выше 60000 рублей свидетельствует о том, что в выборке были представлены не только экономически уязвимые, но и обеспеченные пользователи социальных сетей.

Большинство участников проживали в городах — 84,1%. Ежедневное использование социальных сетей отметили 96,6% (n = 303) респондентов, при этом 45% (n = 141) заходили в них несколько раз в день. Лишь 3,4% (n = 11) сообщили об эпизодическом или нерегулярном использовании социальных платформ.

Анализ данных показал, что у 32,2% респондентов было выявлено негативное влияние использования социальных сетей на личную самооценку. Среди участников с низкой самооценкой, выявленной по шкале самоуважения Розенберга, доля лиц, отметивших негативное воздействие социальных сетей на самооценку, составила 64,7%.

В общей выборке статистически значимой связи между полом и наличием негативного влияния установлено не было (p = 0,10). Однако в отдельных подгруппах наблюдались статистически значимые различия: среди респондентов с неоконченным высшим образованием и проживающих в городских условиях женщины сообщали о негативном влиянии статистически значимо чаще (p < 0,05), тогда как среди разведённых респондентов статистически значимо чаще негативное влияние фиксировалось у мужчин (p < 0,05). Несмотря на то что негативное влияние социальных сетей отмечалось во всех возрастных категориях, χ²-критерий не выявил статистически значимой связи в пределах отдельных возрастных групп. Тем не менее были зафиксированы значимые различия внутри возрастных подгрупп. У респондентов 18–24 лет, работающих в частном секторе, негативное влияние социальных сетей на самооценку отмечалось статистически значимо чаще, чем в остальных возрастных категориях (p < 0,05). В группе 25–34 лет безработные участники исследования также демонстрировали большее распространение негативного влияния (p < 0,05). Среди респондентов 35–44 лет статистически значимо более высокая частота негативного влияния отмечалась у лиц с неоконченным высшим образованием (p < 0,05).

Семейное положение оказалось значимым фактором, влияющим на наличие либо отсутствие негативного воздействия социальных сетей на самооценку (p < 0,05). В группе разведённых респондентов отсутствие негативного влияния наблюдалось статистически значимо чаще по сравнению с другими категориями (p < 0,05). Анализ коэффициента сопряжённости выявил умеренную силу связи между переменными (V Крамера = 0,19, p < 0,05). Вместе с тем среди разведённых респондентов с неоконченным высшим образованием негативное влияние фиксировалось статистически значимо чаще (p < 0,05).

Статистически значимой связи между родом деятельности, трудовым стажем и наличием негативного влияния на самооценку выявлено не было. Аналогично, уровень дохода не продемонстрировал значимого воздействия на исследуемый показатель.

Несмотря на отсутствие статистически значимой связи между частотой использования социальных сетей и наличием негативного влияния в общей выборке (p = 0,09), в отдельной профессионально-образовательной подгруппе выявлено существенное различие. Так, среди школьников, использующих социальные сети несколько раз в день, негативное влияние фиксировалось статистически значимо чаще (p < 0,05).

Проведённый χ²-анализ подтвердил наличие статистически значимой связи между негативным влиянием социальных сетей на самооценку и низким уровнем самооценки (p < 0.05). У респондентов, сообщивших о негативном влиянии, низкая самооценка наблюдалась достоверно чаще; скорректированные остатки составляли ±3. Коэффициент V Крамера также указывал на умеренную силу связи (V = 0,17, p < 0,05) (Табл. 3). Статистически значимые ассоциации между низкой самооценкой и наличием негативного влияния были выявлены в подгруппах респондентов с неоконченным высшим образованием, не состоящих в браке, имеющих профессиональный опыт 4–6 лет, проживающих в городе и использующих социальные сети несколько раз в день (p < 0,05).

В таблице 4 представлены результаты анализа открытых ответов участников на два вопроса шестого раздела анкеты. На вопрос «Как Вы считаете, как использование социальных сетей влияет именно на Вас?» ответили 43% выборки (n = 136). Из них 54,4% (n = 74) отметили отсутствие какого-либо влияния, 20% (n = 27) — положительное влияние, 15,4% (n = 21) — отрицательное, 8.8% (n = 12) сообщили о неоднозначном воздействии. По одному респонденту указали, что затрудняются ответить, или что не используют социальные сети.

На второй вопрос — «Что бы Вы предложили для снижения негативного влияния социальных сетей на Ваше эмоциональное состояние?» — ответили 32,5% участников (n = 102). Варианты ответов оказались более разнообразными. Наиболее часто респонденты указывали необходимость либо уменьшить время использования социальных сетей (25,4%, n = 26), либо не предпринимать никаких действий (28,4%, n = 29). Значительная часть респондентов (17,6%, n = 18) считала необходимым фильтровать просматриваемый контент. Ещё 12,7% (n = 13) высказались за полный отказ от использования социальных сетей. 6,9% (n = 7) опрошенных нашли решение проблемы в занятиях хобби. От 1% до 3% участников выбрали такие варианты, как: «Больше пользоваться социальными сетями», «Увеличить общение в реальной жизни», «Повысить личную самооценку», «Избегать токсичного поведения в социальных сетях» (Табл. 4).

4. Обсуждение

Целью нашего исследования было выявление негативного влияния использования социальных сетей на личную самооценку среди опрошенных из двух регионов Российской Федерации — Ростовской области и Республики Крым, а также распространённость наличия негативного влияния на самооценку в контексте социально-демографических параметров пользователей и параметров, касающихся частоты использования социальных сетей и наличия низкой самооценки по 10-пунктовой шкалы самоуважения Розенберга.

Набор респондентов проводился с использованием комбинации методов «снежного кома» и удобной выборки. Полученные результаты показывают, что 32,2% опрошенных отмечают негативное влияние социальных сетей на личную самооценку, а среди лиц с низкой самооценкой по шкале Розенберга доля таких респондентов достигает 64,7%. Эти данные указывают на то, что для значительной части выборки (особенно для лиц с уже пониженной самооценкой) взаимодействие с социальными сетями сопряжено с усилением отрицательной оценки собственного «Я». Такое распределение согласуется с общей картиной, описанной в мета-аналитических обзорах. Исследование Saiphoo с соавт., охватившее более 120 выборок (общее число опрошенных около 91 000), показало устойчивую, хотя и слабую, отрицательную корреляцию между использованием социальных сетей и самооценкой (r = –0,079). Эти результаты хорошо коррелируют с нашими выводами, согласно которым у небольшой, но заметной доли респондентов фиксировалось негативное влияние социальных сетей на самооценку, приводящее к её снижению [20].

Современные теоретико-эмпирические работы подчеркивают роль социальных сравнений (особенно «восходящих» сравнений) и процессов самопрезентации как ключевых механизмов, объясняющих отрицательное влияние социальных сетей на самооценку. Экспозиция идеализированных образов, тщательно отобранного контента и визуально ориентированного самопрезентирования усиливает тенденцию к сравнению пользователя с превосходящим идеализированным эталоном, что ведёт к снижению самооценки и удовлетворённости собственным «Я» у чувствительных групп. Недавняя серия исследований и систематических обзоров подтверждает медиирующую роль социального сравнения и показывает, что контраст между собственным «Я» и идеальным образом в сети приводит к негативной самооценке [21].

Таким образом, результаты нашего исследования, свидетельствующие о том, что у лиц с низкой самооценкой негативное влияние социальныых сетей фиксируется существенно чаще, выглядят ожидаемыми, так как пользователи с уже ослабленным ощущением собственной ценности более восприимчивы к внешним триггерам (лайки, комментарии, визуальные идеалы), что усиливает циклы негативной самооценки — механизм, подробно описанный в эмпирических работах по взаимодействию зависимости от социальных сетей и самооценки [22].

По данным, полученным в нашем исследовании, были выявлены следующие межгрупповые различия: работающие в частном секторе в возрасте 18–24 лет, безработные в возрасте 25–34 лет и лица 35–44 лет с неоконченным высшим образованием демонстрируют статистически более высокую частоту негативного воздействия социальных сетей на самооценку. Эти находки можно трактовать через взаимодействие трёх факторов.

Первый фактор — возрастная уязвимость. Молодёжь (лица в возрасте 18-29 лет) при формировании идентичности чаще испытывают большую социальную зависимость от сверстников и внешней оценки, что повышает их восприимчивость к отрицательным эффектам социальных сетей [23]. С учётом постоянных обсуждений об увеличении возраста лиц, считающихся молодёжью, до 44 лет, можно сделать вывод, что возрастная уязвимость теперь касается и лиц в возрасте от 30 до 44 лет [24]. Таким образом, результаты нашего исследования, согласно которым пользователи возрастных категорий, характерных современному пониманию возраста молодёжи, имели более высокую частоту негативного воздействия социальных сетей на самооценку, согласуются с данными литературы, в которой у молодых лиц чаще демонстрируется ухудшение самовосприятия в условиях активного использования социальных сетей [25].

Второй фактор — контекст занятости. В контексте занятости работа в частном секторе, как правило, связана с высокой конкуренцией, ориентацией на внешние показатели эффективности и постоянной необходимостью демонстрации профессиональных и материальных достижений. Полученные результаты показывают, что в возрастной группе 18–24 лет респонденты, работающие в частном секторе, статистически значимо чаще сообщали о негативном влиянии социальных сетей на самооценку по сравнению с представителями других возрастных категорий (p < 0,05). Данный факт может быть обусловлен тем, что период ранней взрослости характеризуется ещё неустойчивой профессиональной идентичностью, высокой зависимостью от внешней оценки и стремлением к социальному признанию. В условиях частного сектора эти особенности усиливаются требованиями к конкурентоспособности и видимой успешности, что делает молодых работников более чувствительными к контенту социальных сетей, ориентированному на демонстрацию достижений, статуса и карьерного роста. Этот механизм социального сравнения, в котором индивиды оценивают себя на фоне чужих достижений, был описан как ключевой фактор, объясняющий негативное влияние социальных сетей на самооценку посредством усиления восходящего социального сравнения с более успешными (upward social comparison) и связанного с этим снижения самооценки и благополучия пользователей в социальных сетях [26].

Дополнительно, в возрастной группе 25–34 лет безработные участники исследования статистически значимо чаще демонстрировали негативное влияние социальных сетей на самооценку (p < 0,05). Такая закономерность может быть обусловлена тем, что период 25–34 лет часто связан с формированием устойчивой карьеры, социального статуса и экономической независимости. Отсутствие работы в этот период может усиливать субъективное ощущение несоответствия социальным ожиданиям и нормам, что дополнительно усиливается за счёт сравнения с другими пользователями в сети. Это согласуется с исследованиями, которые показывают, что безработица ассоциируется с понижением уровня самооценки и ухудшением психического здоровья, включая рост тревожности и чувство собственной несостоятельности по сравнению с занятыми людьми, а также с тем, что безработные чаще демонстрируют негативные результаты социального сравнения по отношению к занятым людям [27]. Данное сочетание факторов — отсутствие занятости в ключевой профессиональный период и интенсивный контакт с контентом, демонстрирующим успешные карьерные достижения других пользователей — может способствовать усилению негативных эмоциональных переживаний и снижению самооценки у безработных представителей возрастной группы 25–34 лет.

Третьим значимым фактором, ассоциированным с негативным воздействием социальных сетей на самооценку, выступил образовательный статус. В возрастной группе 35–44 лет лица с неоконченным высшим образованием демонстрировали статистически более высокую частоту негативного влияния социальных сетей на самооценку (p < 0,05). Данный результат может быть интерпретирован с учётом специфики социальной и профессиональной идентичности в зрелом возрасте. Период 35–44 лет, как правило, связан с ожиданиями устойчивой профессиональной реализации, карьерного продвижения и социальной стабильности, при этом образовательный уровень выступает важным маркером компетентности и социального статуса. В условиях активного использования социальных сетей данные ожидания могут усиливаться за счёт постоянной визуализации образовательных, карьерных и материальных достижений других пользователей.

Для лиц с неоконченным высшим образованием в зрелом возрасте такие сравнения могут приобретать дополнительную психологическую значимость, поскольку образовательный статус становится менее подвижным ресурсом и всё чаще воспринимается как упущенная возможность. Исследования показывают, что высокая значимость социально-профессиональных стандартов усиливает чувствительность к контенту, транслирующему успех и социальное признание, что повышает риск негативных эмоциональных реакций и снижения самооценки [28]. Таким образом, сочетание зрелого возраста и незавершённого высшего образования может формировать особую зону уязвимости к негативному влиянию социальных сетей на самооценку, опосредованную механизмами социального сравнения и субъективного несоответствия социальным ожиданиям.

Подобные мультифакторные зависимости подтверждаются исследованиями, показывающими, что влияние социальных сетей на самооценку модифицируется контекстом использования, личностными чертами и ситуационными факторами [20].

Интересным результатом исследования стало более частое отсутствие негативного влияния социальных сетей на самооценку у разведённых респондентов в общей выборке, при том что среди разведённых с неоконченным высшим образованием негативное влияние фиксировалось статистически значимо чаще. Данный факт указывает на то, что семейное положение само по себе не является однозначным детерминантом психологической уязвимости: решающую роль, по-видимому, играют сопутствующие переменные, такие как возраст, образовательный уровень, характер социальной поддержки и цели использования социальных сетей. В литературе неоднократно подчёркивается, что брачный статус демонстрирует неоднозначные связи с психическим благополучием, так как с одной стороны, устойчивые партнёрские отношения могут выполнять защитную функцию, с другой — одиночество и социальная изоляция ассоциированы с более высоким риском проблемного использования социальных сетей и снижением самооценки [2], [29].

Дополнительную сложность интерпретации вносит выявленное в настоящем исследовании гендерное различие среди разведённых респондентов, а именно негативное влияние социальных сетей статистически значимо чаще фиксировалось у мужчин. Данный результат согласуется с исследованиями, показывающими, что мужчины после развода чаще сталкиваются с сокращением социальной поддержки, ослаблением эмоциональных связей и трудностями в переработке негативных жизненных событий, по сравнению с женщинами [30], [31]. В условиях цифровой среды это может способствовать более выраженной ориентации на социальные сети как на источник социального подтверждения и сравнения, что, в свою очередь, усиливает уязвимость самооценки.

Кроме того, гендерно-ролевые ожидания и нормы маскулинности могут ограничивать использование мужчинами офлайн-стратегий эмоциональной регуляции и поиска поддержки, повышая значимость внешних индикаторов статуса и успешности, активно транслируемых в социальных сетях [32]. В таком контексте социальные сети могут выполнять компенсаторную функцию, одновременно усиливая восходящие социальные сравнения и субъективное чувство несоответствия. Таким образом, выявленные различия у разведённых мужчин подтверждают, что влияние семейного положения на самооценку в цифровой среде носит комплексный и контекстуально обусловленный характер, формируясь на пересечении гендерных, образовательных и социальных факторов.

Полученные данные качественного анализа дополняют и уточняют количественные результаты исследования, демонстрируя важные аспекты субъективного восприятия влияния социальных сетей. Так, более половины респондентов, ответивших на вопрос о личном влиянии социальных сетей (54,4%), указали на его отсутствие, тогда как лишь 15,4% сообщили об отрицательном воздействии. Данный результат согласуется с эффектом «нормализации» использования социальных сетей, описанным в литературе, согласно которому негативные последствия цифрового взаимодействия не всегда осознаются пользователями и могут восприниматься как нейтральный фон повседневной жизни [2], [33]. При этом наличие группы респондентов, прямо указывающих на негативное или неоднозначное влияние, подчёркивает гетерогенность пользовательского опыта и подтверждает необходимость анализа уязвимых подгрупп, выявленных в количественной части исследования.

Особый интерес представляет тот факт, что при ответе на второй открытый вопрос респонденты демонстрировали значительно более высокую рефлексивность и готовность обсуждать возможные способы снижения негативного воздействия. Наиболее часто упоминаемыми стратегиями стали сокращение времени использования социальных сетей и фильтрация контента, что соответствует современным научным рекомендациям в области цифрового благополучия. Экспериментальные и лонгитюдные исследования показывают, что ограничение времени, проводимого в социальных сетях, ассоциировано с улучшением эмоционального состояния и снижением депрессивных симптомов [34], [35]. Аналогично, развитие навыков осознанного потребления контента и снижение экспозиции к идеализированным образам рассматриваются как эффективные меры по уменьшению восходящих социальных сравнений — одного из ключевых механизмов снижения самооценки [7].

Примечательно, что значительная доля респондентов (28,4%) указала на отсутствие необходимости предпринимать какие-либо действия. Подобная позиция может отражать как субъективное ощущение психологической устойчивости, так и недостаточную осознанность скрытых эффектов социальных сетей, что ранее отмечалось в исследованиях проблемного, но субъективно «контролируемого» использования цифровых платформ [36], [37]. В этом контексте качественные данные подтверждают важность профилактических программ, направленных не только на коррекцию уже выраженных негативных эффектов, но и на повышение осознанности пользователей в отношении потенциальных рисков.

Отдельного внимания заслуживают ответы, связанные с усилением офлайн-коммуникации и повышением личной самооценки. Эти предложения согласуются с данными о защитной роли реальных социальных связей и автономной самооценки, менее зависимой от внешнего одобрения и социальных сравнений [38], [39]. В совокупности качественные ответы респондентов указывают на интуитивное понимание ключевых психологических механизмов влияния социальных сетей и подтверждают целесообразность комплексных интервенций, включающих развитие цифровой грамотности, навыков саморегуляции и укрепление внутренних ресурсов личности.

Таким образом, результаты анализа открытых вопросов не только углубляют интерпретацию количественных данных, но и подтверждают практическую значимость разработок, направленных на формирование здоровых паттернов использования социальных сетей. Полученные данные могут служить эмпирическим обоснованием для профилактических и коррекционных программ, ориентированных на снижение негативного влияния социальных сетей на самооценку и эмоциональное благополучие.

4.1. Ограничения

Настоящее исследование обладает рядом методологических ограничений, которые следует учитывать при интерпретации полученных данных.

Во-первых, использование удобной выборки и метода «снежного кома», а также опора на самоотчётные данные участников создают риск систематических искажений. Эти особенности процедуры сбора информации могут ограничивать репрезентативность выборки и, соответственно, снижать степень обобщаемости результатов на более широкие популяции.

Во-вторых, дополнительным ограничением является специфика состава выборки. Смещение возрастного распределения в сторону группы 18–24 лет, а также высокая доля студентов обусловливают преимущественную представленность молодой и обучающейся аудитории. Это обстоятельство требует осторожности при распространении полученных выводов на общую популяцию, особенно с учётом выявленных различий между социально-демографическими подгруппами.

В-третьих, ввиду того, что в исследовании использовалась укрупнённая классификация профессиональной занятости, это могло не позволить в полной мере учесть внутрикатегориальную неоднородность условий труда и профессиональных ролей. Кроме того из-за применения шкалы доходов, которая не обеспечивала детальной дифференциации внутри группы респондентов с высоким уровнем материального благополучия, выявление более тонких связей между уровнем дохода и субъективным восприятием влияния социальных сетей могло быть ограничено.

В-четвёртых, исследование было выполнено в рамках поперечного дизайна, что исключает возможность установления причинно-следственных связей между использованием социальных сетей и возникновение негативного влияния на самооценку. В частности, остаётся неясным направление выявленных ассоциаций: активное или проблемное использование социальных сетей может как способствовать возникновению негативного влияния на самооценку, так и, напротив, быть следствием уже существующих психологических уязвимостей.

В-пятых, следует также отметить вероятность влияния неконтролируемых сопутствующих переменных, включая индивидуальные личностные характеристики, уровень социальной поддержки, мотивацию использования социальных сетей и текущее психоэмоциональное состояние респондентов. Помимо этого, методологическим ограничением выступает и использование самооценочных методик, предполагающих способность участников к точной рефлексии собственных эмоциональных состояний.

В отдельных случаях трудности осознания и вербализации переживаний могли приводить к искажению оценок, как в сторону занижения, так и в сторону завышения уровня негативного влияния на самооценку при использовании социальных сетей. Несмотря на перечисленные ограничения, полученные результаты обладают научной ценностью и расширяют представления о психологических рисках, связанных с использованием социальных сетей. Дальнейшие исследования, основанные на лонгитюдных дизайнах, опытно-моментальных методах, а также систематических обзорах и мета-анализах с включением данных из различных культурных и социальных контекстов, позволят более точно определить механизмы формирования негативного влияния на самооценку в условиях цифрового взаимодействия.

5. Заключение

На основе анализа данных исследования установлено, что почти треть респондентов отмечают негативное влияние социальных сетей на собственную самооценку, при этом среди лиц с низким уровнем самооценки по шкале самоуважения Розенберга доля таких пользователей возрастает до 64,7%. Это указывает на наличие устойчивой ассоциации между уже сниженной самооценкой и повышенной уязвимостью к негативным эффектам цифрового взаимодействия. Влияние социальных сетей носит дифференцированный характер и зависит от социально-демографических и контекстуальных факторов. Повышенная частота негативного воздействия выявлена у отдельных уязвимых подгрупп, характеризующихся возрастной, профессиональной и образовательной неопределённостью, что может усиливать процессы социального сравнения и ориентацию на внешние критерии успеха.

Социальные сети не являются самостоятельной причиной снижения самооценки, однако могут выступать значимым фактором, усиливающим уже существующие психологические уязвимости, особенно при высокой интенсивности использования и неблагоприятном социальном контексте. В совокупности полученные данные подчёркивают необходимость перехода от универсальных оценок влияния социальных сетей к более тонкому анализу уязвимых групп и условий, при которых цифровое взаимодействие становится фактором риска для самооценки. Результаты исследования могут быть использованы при разработке программ психологической профилактики и коррекции, направленных на развитие цифровой грамотности, снижение деструктивных социальных сравнений и укрепление внутренних ресурсов личности. Проведение лонгитюдных и опытно-моментальных исследований позволит уточнить причинные механизмы выявленных связей и повысить эффективность практических интервенций в сфере цифрового психического здоровья.

The additional file for this article can be found as follows: