1. Введение

Актуальность исследования психологического благополучия и ментального здоровья ингушской нации обусловлена комплексным взаимодействием уникальных исторических, социокультурных и современных вызовов, с которыми столкнулся этот этнос. В научном дискурсе сохраняется существенный дефицит эмпирических данных и глубоких теоретических разработок, сфокусированных именно на ингушском контексте, что делает его изучение не только своевременным, но и методологически необходимым. Историческая травма депортации 1944 года, длившаяся более тринадцати лет, оставила глубокий след в коллективной памяти, сформировав трансгенерационный психологический профиль, сочетающий высокую стрессоустойчивость с потенциальными рисками посттравматических состояний. Этот опыт, наложенный на экстремальные условия двух военных кампаний на территории соседней Чеченской Республики в 1990-е годы, а также периоды внутренней нестабильности, создал уникальный прецедент для изучения механизмов психологической адаптации и резильентности в условиях пролонгированной социальной неопределенности.

Современные вызовы усиливают эту актуальность. Стремительная урбанизация и миграционные процессы, особенно молодежи, ведут к трансформации традиционной семейной структуры и системы социальной поддержки, выступавших исторически главными буферами против стресса. На этом фоне возникает необходимость исследования актуального состояния ментального здоровья нации и определения факторов, способствующих сохранению благополучия в условиях модернизации.

Кроме того, актуальность подкрепляется практическими потребностями. Существующая система психологической и психиатрической помощи в регионе требует научно обоснованных, культурно-сенситивных подходов. Понимание этнокультурной специфики охраны психического здоровья, отношения к помощи и барьеров для ее получения позволит разработать эффективные программы профилактики и интервенций. Таким образом, исследование ментального здоровья как предиктора психологического благополучия ингушской нации представляет собой значимый вклад не только в этнопсихологию и психологию экстремальных ситуаций, но и в практику укрепления общественного здоровья, способствуя устойчивому развитию региона через призму гуманитарного знания.

Вопросам изучения ментального здоровья разных категорий населения посвящено достаточно большое количество исследований, в которых раскрывается его системная значимость и влияние современных вызовов.

Ряд работ даёт концептуальное обоснование значимости ментального здоровья и подчеркивает его роль как основы благополучия общества. Так, Т.И. Сиверская и Д.М. Мороз определяют ментальное здоровье как ключевой ресурс продуктивной жизни, обосновывая приоритетность превентивного подхода [18]. Этот тезис развивается в аналитическом обзоре О.Б. Михайловой и соавторов, где ментальное здоровье утверждается в качестве фундамента устойчивого развития общества [23].

Ментальное здоровье рассматривается в контексте актуальных вызовов и профессиональных групп. Эмпирические исследования фиксируют конкретные факторы риска и уязвимые группы. Работа Н.А. Карпушко и А.Н. Беспаловой на студенческой выборке выявляет разрыв между признанием ценности ментального здоровья и фрагментарными практиками его поддержки [10]. Обзор Н.Е. Арынтаевой и коллег констатирует критический уровень психологического неблагополучия среди медицинских работников в период пандемии COVID-19, обусловленный экстремальными профессиональными нагрузками [22].

Отмечается влияние цифровой среды как новая область риска и ресурса. Современные исследования акцентируют амбивалентную роль информационного пространства. О.В. Пчелинцева говорит о двойственном влиянии социальных сетей на молодежь, выступающих одновременно источником психологических рисков и потенциала поддержки [16].

Психологическое благополучие как интегративный показатель состояния личности также находится в фокусе современных исследований. Существующие работы можно структурировать по трем основным направлениям, формирующим теоретический базис для изучения специфики любого этноса.

Ряд работ посвящен концептуализации психологического благополучия и рассмотрению теоретико-методологических основ изучения этого феномена. А.И. Аглиуллина систематизирует ключевые теоретические подходы к этой проблеме [1]. Е.А. Антошкина и Л.В. Мантула рассматривают благополучие и здоровье как взаимосвязанную проблему, требующую междисциплинарного подхода [2]. М.С. Гаузнер предлагает иерархическую модель, где благополучие детерминировано психологическим здоровьем, основанным, в свою очередь, на психическом здоровье [5].

Исследования выявляют ключевые детерминанты благополучия, представляющие собой факторы, влияющие на данный феномен. Так, И.А. Ринговский и Т.В. Шершнева анализируют комплекс внутренних (личностные ресурсы) и внешних (социальная среда) детерминант в условиях современности [17]. Н.А. Шмойлова устанавливает прямую связь между ценностным отношением к здоровью и уровнем психологического благополучия [19].

Особую методологическую ценность для темы настоящего исследования представляет изучение этнокультурного и исторического контекста как специфического фактора, представленное работой Е.А. Коджи, которая на материале репрессированного народа (крымских татар) эмпирически доказывает, что интегративная аккультурация и сложная идентичность являются ключевыми предикторами высокого психологического благополучия, причем эта связь имеет межпоколенческую динамику [21]. Данное исследование служит прямой моделью для анализа аналогичных процессов в ингушском этносе, имеющем сходный исторический опыт депортации и аккультурационного вызова.

Таким образом, общая теория психологического благополучия и методология изучения репрессированных народов создают необходимую основу для перехода к анализу исследований, непосредственно посвященных ингушскому этносу. Обозначенная актуальность определяет необходимость целостного научного анализа, который должен опираться на существующие фундаментальные исследования ингушского этноса. В связи с этим ключевое значение для формирования теоретико-методологической основы настоящего исследования приобретают работы, комплексно раскрывающие его культурно-исторические, социальные и психофизиологические детерминанты.

Культурно-исторические и ментальные константы нации, формирующие ценностно-нормативную матрицу для восприятия стресса и благополучия, раскрыты в трудах по этнологии и культурологии. Исследование З.М. Дзараховой определяет ядро ингушского менталитета через строгий этический кодекс «эздел» и приоритет родового сознания, формирующие устойчивый психологический фундамент и поведенческие стратегии [6]. Фундаментальная коллективная монография «Ингуши» дает системное описание глубинных социальных институтов (тайп, адат) и анализирует травматический исторический опыт как фактор, сформировавший специфические адаптационные установки и противоречие между традиционной закрытостью и вызовами глобализации [9].

Социально-психологический контекст современности, а именно ключевое противоречие между травматическим наследием, формирующим установки коллективной обороны, и давлением модернизации, детально проанализирован в работе О.С. Павловой. Исследователь фиксирует напряжение между нормами традиционного общества (адат, тайп) и требованиями индивидуализации, что порождает феномен маргинализации молодежи и формирует гибридную идентичность, служащую ключевым контекстом для изучения ментального здоровья [13]. Данная проблематика также рассматривается в нашем исследовании, проведённом в 2024 году, где ингушская ментальность раскрывается как продукт исторического опыта выживания, а в качестве ключевых черт выделяются глубокий трайбализм и экстернальная социализация, формирующие ригидные адаптивные стратегии [14].

Психофизиологический аспект адаптации к стрессогенным условиям на эмпирическом уровне частично освещен в работе М.А. Измайловой, выявившей высокую психофизиологическую «цену» и этноспецифический профиль адаптации ингушской молодежи к образовательной среде, что служит важным биологическим коррелятом для изучения ментального здоровья [8].

Однако, несмотря на значимость этих работ, они затрагивают проблему психологического благополучия опосредованно, фрагментарно или в узком аспекте. Комплексных психологических исследований, интегрирующих данные о культурных константах, исторической травме, современных вызовах и эмпирических показателях ментального здоровья ингушской нации, в настоящее время недостаточно. Настоящее исследование призвано восполнить этот пробел, опираясь на указанную научную базу для формирования целостной картины.

В рамках реализации исследования, посвященного охране психического здоровья ингушской нации, включающего в себя изучение уровня психологического благополучия и ментального здоровья населения Республики Ингушетия, было проведено эмпирическое исследование, направленное на выявление у респондентов уровня проявления психопатологической симптоматики, наличия интенсивности соматических жалоб, свидетельствующих о психосоматической патологии, наличия и степени выраженности симптомов невроза, а также уровня психологического благополучия.

Целью исследования стало изучение влияния таких индикаторов нарушения ментального здоровья, как психопатологическая, соматическая и невротическая симптоматика, на уровень психологического благополучия населения Республики Ингушетия.

Для достижения цели исследования было необходимо решить следующие задачи:

1) определить и описать актуальное состояние психологического благополучия респондентов и степень выраженности у них психопатологической, психосоматической и невротической симптоматики;

2) выявить и описать гендерную и возрастную специфику влияния психопатологической, психосоматической и невротической симптоматики на психологическое благополучие ингушей.

Гипотеза исследования: вероятно, психологическое благополучие ингушей разного пола и возраста обладает уникальной спецификой зависит от состояния их психического здоровья.

2. Методы и принципы исследования

Экспериментальную выборку составили респонденты обоего пола ингушской национальности, проживающие на территории Республики Ингушетия, в возрасте от 17 до 100 лет включительно в количестве 1193 человек, из которых 1062 — женщины (89% всей выборки) и 131 — мужчины (11% всей выборки), таким образом, мы можем говорить о значительной гендерной неравномерности выборки с явным (почти в 9 раз) преобладанием в ней женщин. Выборка была разделена на 5 возрастных категорий: 1 возрастная группа — 267 человек (225 — женщины и 42 — мужчины) в возрасте 17–20 лет (22,38% выборки); 2 возрастная группа — 258 респондентов (221 — женщины и 37 — мужчины) в возрасте 21–25 лет (21,63% выборки); 3 возрастная группа — 251 респондент (234 — женщины и 17 — мужчины) в возрасте 26–35 лет (21,04% выборки); 4 возрастная группа — 216 респондентов (201 — женщины и 15 — мужчины) в возрасте 36–45 лет (18,11% выборки); 5 возрастная группа — 201 респондент (181 — женщины и 20 — мужчины) в возрасте 46+ лет (16,85% выборки).

Такая возрастная стратификация обоснована с позиций психологии развития и социально-демографического контекста. Каждая возрастная группа репрезентирует качественно различные этапы взрослости, характеризующиеся специфическими задачами развития, социальными ролями и потенциальными стрессорами. Выделение трёх отдельных молодёжных групп отражает молодую возрастную структуру населения Республики Ингушетия и позволяет детально изучить наиболее многочисленную часть общества. Подобное деление обеспечивает содержательную интерпретацию результатов, статистическую мощность для сравнения групп и соответствует практике современных социально-психологических исследований.

Эмпирическое исследование было реализовано с применением комплекса стандартизированных психодиагностических методик, направленных на оценку психопатологической симптоматики, психосоматических проявлений, невротических расстройств и общего психологического благополучия.

Оценка уровня субъективного психологического благополучия/дистресса выполнялась посредством Опросника общего здоровья (GHQ-12) (Автор Goldberg D., 1972; адаптация Лисицыной А., 2003). Данный скрининговый инструмент позволяет определить уровень эмоциональных трудностей и психологического дискомфорта [3], [4].

Скрининг общей психопатологии проводился с помощью краткой формы Симптоматического опросника SCL-90 – SCL-K-9 (Авторы: R. Klaghofer, E. Braehler, 2001; адаптация Золотаревой А.А., 2022). Методика позволяет эффективно оценить общую выраженность психопатологической симптоматики в популяции [7], [20].

Оценка психосоматического состояния и интенсивности соматических жалоб осуществлялась с применением Гиссенского опросника (GBB) (Автор: E. Braehler et al.,1967; адаптация НИПНИ им. В.М. Бехтерева, 1993). Инструмент фокусируется на регистрации физических симптомов, связанных с психологическим дистрессом, по четырем основным шкалам (общее самочувствие, вегетативные расстройства и др.) [15].

Выявление и измерение невротических расстройств проводилось с помощью Опросника невротических расстройств (ОНР-Си) (Автор Aleksandrowicz J.W., 1981; адаптация НИПНИ им. В.М. Бехтерева, 1995). Методика предоставляет развернутый профиль по 13 симптоматическим шкалам и интегративный показатель выраженности невротической симптоматики [11], [24].

Для статистической проверки выдвинутой гипотезы применялись математические процедуры: усреднение данных для описания актуального состояния ментального здоровья и психологического благополучия респондентов и линейный регрессионный анализ для выявления влияния аспектов ментального здоровья на психологическое благополучие респондентов. Для обработки данных были использованы стандартные компьютерные программы «Windows» и «Microsoft Office» («Microsoft Excel 11.0»), а также программный пакет SPSS 20.0 [12].

3. Обсуждение

Полученные эмпирические данные были усреднены и для удобства сравнения и визуализации переведены проценты, рассчитанные от максимально возможного балла по каждой шкале. Это означает, что проценты, отражённые на диаграмме, представленной Рисунком 1, отражают степень выраженности каждой проблемы относительно максимума: чем выше процент, тем сильнее выражено нарушение.

На Рисунке 1 отражён характерный профиль хронического стресса: доминирование психосоматических реакций (72,5%) на фоне высокого уровня невротизации (61,7%) и критически низкого субъективного благополучия (27,5%). Эта триада указывает на глубокое психоэмоциональное напряжение в выборке, что эмпирически подтверждает высокую актуальность изучения ментального здоровья ингушской нации в условиях социально-исторических трансформаций.

Результаты регрессионного анализа для полной выборки (N=1193) подтверждают, что все показатели психопатологической, невротической и соматической симптоматики значимо влияют на уровень психологического неблагополучия. Наибольший вклад вносят депрессивные расстройства (β=0,581) и общая психопатологическая отягощенность (β=0,569). Гендерный анализ выявил систематически более сильную связь симптомов с неблагополучием у мужчин (n=131), особенно в сфере соматизации: сексуальные (β=0,483) и ипохондрические (β=0,534) расстройства, дереализация (β=0,534), жалобы на истощение (β=0,553) и сердечные нарушения (β=0,477) имеют у мужчин значительно больший вес. Показатель «истощение» демонстрирует наиболее резкий контраст: будучи одним из ведущих предикторов у мужчин, в общей выборке его влияние минимально (β=0,147), что свидетельствует о нивелирующем эффекте агрегации данных. Таким образом, психологическое неблагополучие в исследуемой популяции имеет комплексную природу, а его переживание мужчинами характеризуется выраженной связью с телесными симптомами и истощением.

Результаты анализа для возрастной группы 17-20 лет (n=267) показывают, что все исследуемые симптомы достоверно предсказывают психологическое неблагополучие, с наибольшим влиянием депрессивных (β=0,526) и психастенических (β=0,498) нарушений. Ключевой особенностью являются выраженные гендерные различия: у юношей (n=42) сила связи практически всех симптомов с неблагополучием существенно выше, чем у девушек (n=225). Особенно это касается соматических и диссоциативных проявлений, таких как истощение (β=0,615), давление жалоб (β=0,592), дереализация (β=0,591) и сердечные жалобы (β=0,586). Показатель «сексуальные расстройства» также становится для юношей одним из наиболее значимых предикторов (β=0,544). Таким образом, для молодых мужчин этого возраста характерен специфический паттерн, при котором дистресс преимущественно выражается через соматические симптомы и конверсионные расстройства, что указывает на их повышенную уязвимость и возможные трудности в вербализации эмоционального состояния.

В возрасте 21–25 лет наблюдается инверсия гендерного паттерна: у женщин (n=221) сила влияния симптоматики на неблагополучие существенно выше, чем у мужчин (n=37). Ведущими предикторами для женщин являются общая психопатологическая (β=0,662) и депрессивная (β=0,651) симптоматика. У мужчин влияние этих факторов слабее (β=0,441 и 0,504), а нарушение сна теряет значимость. Данный период представляет собой фазу особой психологической уязвимости для молодых женщин, что может быть связано с кризисами профессионального и личностного самоопределения в данном культурном контексте.

В возрастной группе 26-35 лет все симптомы остаются значимыми предикторами психологического неблагополучия. Наблюдается возврат к общему гендерному паттерну: у мужчин сила связи большинства симптомов с неблагополучием выше, чем у женщин. У мужчин особенно выражено влияние депрессивных расстройств (β=0,694), беспокойства (β=0,662), нарушений сна (β=0,666) и социальных трудностей (β=0,666). При этом утрачивают значимость желудочные (p=0,076) и сердечные (p=0,082) жалобы. У женщин сохраняется сильная связь с депрессивной (β=0,597) и общепсихопатологической (β=0,620) симптоматикой. Таким образом, в этот период дистресс у мужчин вновь проявляется преимущественно через аффективные и социальные симптомы, что указывает на возрастную динамику в способах его переживания.

В возрастной группе 36-45 лет у женщин (n=201) все симптомы остаются значимыми предикторами психологического неблагополучия. У мужчин (n=15) картина иная: общая психопатологическая симптоматика, беспокойство и большинство соматических жалоб теряют значимость. Однако у мужчин резко возрастает влияние депрессии (β=0,702), страхов (β=0,644) и психастенических нарушений (β=0,636). Таким образом, в этом возрасте паттерны психологического неблагополучия у мужчин и женщин сильно расходятся: для мужчин характерно сужение круга значимых симптомов при усилении роли конкретных аффективных расстройств.

В старшей возрастной группе (46+, n=201) все симптомы остаются значимыми предикторами неблагополучия. У мужчин (n=20) сила влияния большинства симптомов, особенно невротических (нарушение сна β=0,670, социальные трудности β=0,640), сопоставима с женскими показателями, при этом желудочные жалобы теряют значимость. Наблюдается конвергенция гендерных паттернов: комплекс симптомов вновь сильно влияет на состояние обоих полов. Выраженная связь нарушений сна и социальных трудностей с неблагополучием у мужчин может отражать специфику возрастных кризисов.

4. Заключение

Проведенное исследование позволяет сформулировать следующие выводы, подтверждающие выдвинутую гипотезу и раскрывающие комплексную картину взаимосвязи ментального здоровья и психологического благополучия ингушского этноса.

1. Подтверждена комплексная природа психологического неблагополучия. Выявлено, что все исследованные аспекты ментального здоровья, такие как психопатологическая, невротическая и психосоматическая симптоматика, выступают статистически значимыми предикторами снижения психологического благополучия в общей выборке. Наибольший вклад вносят депрессивные расстройства и общая психопатологическая отягощенность. Это подтверждает базовое положение о том, что психологическое благополучие ингушей тесно связано с состоянием их психического здоровья.

2. Установлена выраженная возрастно-гендерная специфика в механизмах переживания психологического дистресса, что подтверждает гипотезу исследования:

- у мужчин в целом наблюдается более сильная связь психологического неблагополучия с симптоматикой, особенно соматизированной (истощение, сердечные жалобы) и конверсионной (дереализация, ипохондрия), однако эта связь имеет нелинейную возрастную динамику;

- в юношеском возрасте (17–20 лет) у мужчин выявлен наиболее яркий паттерн, при котором дистресс выражен через соматические и диссоциативные симптомы, что указывает на трудности в вербализации эмоционального состояния;

- в период ранней взрослости (21–25 лет) происходит уникальная инверсия: данная фаза становится критической для молодых женщин, у которых влияние психопатологической и депрессивной симптоматики на неблагополучие достигает максимума, что позволяет говорить о данном возрасте как о периоде особой уязвимости для женщин, связанном, вероятно, с кризисами социально-ролевого самоопределения;

- в средней взрослости (26–45 лет) паттерны снова дивергируют: у мужчин сужается спектр значимых симптомов при резком усилении влияния конкретных аффективных нарушений (депрессия, страхи), а у женщин сохраняется комплексная модель;

- в зрелом возрасте (46+) наблюдается конвергенция: у обоих полов вновь усиливается влияние широкого спектра симптомов, причем у мужчин особую значимость приобретают нарушения сна и социальные трудности.

3. Эмпирически подтвержден высокий уровень психоэмоционального напряжения в исследуемой популяции. Профиль, характеризующийся доминированием психосоматических реакций, высокой невротизацией и критически низким субъективным благополучием, объективизирует глубинное влияние исторической травмы и современных социокультурных вызовов на ментальное здоровье ингушской нации.

Полученные результаты имеют практическую значимость для системы охраны психического здоровья в Республике Ингушетия. Они обосновывают необходимость разработки:

- дифференцированных подходов с учетом выявленной возрастно-гендерной специфики (например, программ для юношей, фокусирующихся на телесно-ориентированных и копинг-стратегиях, и программ поддержки для женщин 21–25 лет, направленных на профилактику депрессии);

- интегративных, культурно-сенситивных моделей помощи, учитывающих склонность к соматизации психологического дистресса и комплексный характер нарушений;

- превентивных мер, особенно в наиболее уязвимых молодёжных группах.

Ограничения исследования связаны со значительным гендерным дисбалансом выборки (преобладание женщин), а также с малой численностью мужских подгрупп в некоторых возрастных категориях, что требует осторожности в интерпретации и указывает на необходимость дальнейших исследований с более сбалансированной выборкой.

Таким образом, исследование подтверждает, что психологическое благополучие ингушей обладает уникальной, динамичной спецификой, детерминированной сложным взаимодействием состояния ментального здоровья, гендерных факторов и задач конкретного возрастного этапа в условиях историко-культурного контекста Республики Ингушетия.

The additional file for this article can be found as follows: